Мне хорошо.
Господи… Как же мне хорошо.
Как будто жил в бесконечном падении, и вот – приземлился.
«Фиалка моя. Она принадлежит мне. Только мне!» – именно с этими мыслями продолжаю.
Тяну до края, выжимая остатки выдержки, пока нас не накрывает. Экстаз – не просто вспышка, а апокалипсис, что сметает ложное и оставляет нас двоих на уцелевшем островке. Пламя вокруг выжигает до пепла всё, кроме истины.
– Дима… Дима… – шепчет Фиалка, захлебываясь той же неутомимой нуждой.
И у меня за ребрами так сжимается, что эти ощущения перекрывают пульсацию эякулирующего члена.
– Я здесь. Я с тобой, – заверяю со всей ответственностью. С той степенью убежденности, которая не требует доказательств. – С тобой.
Когда все заканчивается, не размыкаемся. Продолжаем лежать, впаянные друг в друга, как спутанные корни деревьев, что врастают в одно целое, теряя границы.
Чисто теоретически такая сцепка должна сковывать, ограничивать, вызывать тревогу.Но, мать вашу, именно в этом переплетении дышится свободно.
Господи… Только в нем и дышится.
Спустя время, конечно, откатываюсь. Надо же поспать. Но, сука, как после такого уснуть? Чувствую себя так, словно только-только переродился.
Нервные окончания вибрируют. Мысли носятся по мозгам, будто наглотались энергетика. Легкая дрожь по телу – остатки жара. Изнутри же распирает духовное тепло. Это от Фиалки. И запах на коже тоже ее.
Мать вашу… Веки отказываются смыкаться.
Осторожно убираю руку с талии Лии и, тихо двигаясь, скатываюсь к краю кровати. Только сажусь, она подхватывается.
– Куда ты? – голос приглушенный, но на сонный не похож.
Значит, тоже проблемы.
– Подышу воздухом, – информирую, натягивая спортивные штаны и олимпийку.
– А с тобой можно? – спрашивает Шмидт неожиданно, когда я уже подбираю сигареты и направляюсь к двери.
– Ответ очевиден, – бросаю я ей.
Она без лишних слов соскальзывает с кровати и бежит в гардеробную. Пары минут не проходит, как возвращается. В одном из моих самых теплых костюмов.
Спустившись вниз, накидываем еще и куртки.
Дик с Чарли подлетают к двери. Так что берем их с собой. Сорвавшись с террасы, они уносятся в сторону деревьев. Нам со Шмидт не остается ничего другого, как пойти в ту же сторону.
Шагаем в молчании.
Под ногами похрустывает гравий, но в ушах звенит тишина. Разбавляет ее скорее наше дыхание, нежели звуки ночного леса.
Изо рта валит пар. Насыщенный и густой. Он сливается в одно облако с паром Лии и исчезает.
– Помню, как мы ходили здесь, когда еще были на ножах… – выдает вдруг с улыбкой.
– А сейчас? – заостряю на ней внимание. – Не на ножах больше?
Лия смотрит на меня. Не отвечает.
Но тут и не надо. Все понятно по взгляду.
Немного прищуренные глаза, в которых отражается мягкий свет фонаря с террасы. Теплая тень улыбки. Спокойствие, которое она, черт возьми, никогда не позволяла себе рядом со мной.
Ну и все. Финиш.
Я из этих глаз больше не выберусь.
Наглухо закрываю губами фильтр сигареты. Подкуриваю и затягиваюсь.
Фиалка тем временем замедляется, как будто что-то обдумывает.
– Ты изменился, – произносит, будто впервые до конца осознавая это.
– В какую сторону?
– В мою, – усмехается.
Я бросаю на нее быстрый взгляд.
В ее голосе нет сарказма, нет яда. Только факт.
Какой-то чертовски бескомпромиссный и естественный.
Дик с Чарли носятся по округе, разгоняя темноту. Снова и снова подбегают к нам. Тяжело дыша, облизывают нам руки. И, виляя хвостами, с лаем улетают обратно.
Я смотрю на Лию, выдыхая дым.
– В твою, значит? – протягиваю, сдвигая брови. – Интересно.
Лия наклоняет голову, чуть сощурившись.
– И что интересного?
– То, что ты говоришь это сейчас, как само собой разумеющееся. Будто и не было ничего – ни войны, ни боли.
Она молчит.
Я опускаю взгляд на ее пальцы – голые, слегка подрагивающие, едва выглядывающие из-под длинных рукавов.
Хватаю без предупреждения. Крепко сжимаю, когда она по инерции пытается выдернуть.
– Не бойся теперь, – говорю глухо, сжимая ее ладонь в своей. – Обратного пути ведь нет, правда? Только вперед.
Она не сопротивляется всерьез, просто проверяет: насколько плотно держит капкан.
Намертво.
Чувствую, как ее пальцы слегка подрагивают в моей ладони. Тонкие и нежные. Но не слабые.
Лия поднимает взгляд, вглядывается в меня сквозь темноту.
– Вперед, – выдыхает, наконец.
И только после этого выдыхаю я, ощущая, как она сжимает мои пальцы в ответ.
Переплетаемся. Крепко-накрепко.
И идем. Просто шагаем. Прогуливаемся, мать вашу. Шок.
– Я танцевать хочу, Дим…
Внутри все сжимается.
Не только потому, что тут же начинаю параноить: что за танцы у нее на уме? Но и потому, что она едва ли не впервые делится со мной своими желаниями.
Выжидаю, опасаясь спугнуть. За грудиной все так и дрожит.
Фиалка закидывает голову, смотрит на небо. Глаза светятся, будто в них отражаются звезды.
– Я согласилась сняться в клипе.
Внутри меня становится холодно, будто ледяной воды хлебнул.
– В каком клипе? – толкаю, стараясь не выдать тон, с которым хотелось бы задать этот вопрос.
– Есть одна группа… Достаточно популярная. Нужен танец в моем стиле, но не прям стрип-пластика. Что-то художественное.
Внутри меня уже не просто холодно. Внутри пиздец как некомфортно.
Но я понимаю, что запретами оттолкну Шмидт.
Не могу этого допустить.
Мне, блядь, по вкусу ее доверие. Я его сотню лет ждал.
– Ты уверена, что хочешь именно этого? – хриплю сдержанно, нетерпеливо перебирая хрупкие пальцы.
– Да, – отвечает без колебаний. – И знаешь… В будущем я вообще свою танцевальную студию хочу.
Смотрю на нее. Взвешиваю. Это не то, на что я рассчитывал.
Но…
В танцах ведь вся Лия.
– Могу помочь, – предлагаю без давления.
Она вскидывает взгляд. Не отвечает. Но по глазам вижу – к сведению принимает.
И вдруг, выдернув руку, резко отбегает. Сердце делает кульбит, прежде чем Ли оборачивается, подхватывает незнакомую мне мелодию и… начинает танцевать.
Без постановки. Без рамок. Без оглядки.
Застываю как вкопанный. Такую Лию я еще не видел.
Настоящая. Живая. Открытая.
Не для сцены. Не для денег. Не для чужих взглядов.
Для себя. Чистое удовольствие.
Плывет в потоке, захваченная ритмом, движением, самой ночью… И теряется в песне, которую сама же со смехом поет. А я – в ней.
Я, сука, в ней.
Взвинченная этим танцем псарня лает и на виражах подпрыгивает.
Я просто наблюдаю, стараясь не выдать того, как гремит за ребрами. Пока Лия не делает шаг ко мне и не хватает за руку.
– Дим… Давай со мной…
А я не могу. Не сейчас. Настолько расшатан, что земля уходит из-под ног.
Фиалка продолжает хохотать, но в глазах появляется волнение.
Сжимаю ее руками, притягиваю к себе и с вымученной улыбкой целую в смеющийся рот.
Она на секунду замирает, словно прислушиваясь к тому, что я пытаюсь передать этим поцелуем.
А после как будто растворяется.
Нахожу ее ладонь, веду вверх, застываю на мгновение и с влажным выдохом отправляю во вращение.
Дальше не иду.
Лия кружится, волосы разлетаются, ночной воздух подхватывает ее смех. Я держу за руку, позволяя еще раз провернуться, и отпускаю. Она делает шаг вперед, пытаясь уловить какой-то ритм. Я качаю головой.
– Не сегодня, ведьма… – глухо выдаю, пряча дыхание в воротнике.
Фиалка останавливается. Но продолжает улыбается.
– Ладно… Тогда завтра.
И я, мать вашу, не могу сказать «нет».
29
…не намолиться…
© Амелия Шмидт
С широких зонтов летних площадок еще стекают редкие капли прошедшего дождя, но солнце уже пробивается сквозь рваные облака, уверенно разгоняя остатки унылой серости и наполняя пространство пронзительно чистым светом.
Соль моря, терпкая горечь свежесваренного кофе, сладость выпечки – запахи моего детства. Крики продавцов, многоязычные вопросы туристов, спорящие о жизни старики и задорный смех молодежи – голоса. А целующиеся у памятников парочки и разбросанные, как яркое конфетти, дети – изображения, вспыхивающие, словно кадры старой пленки, и наливающиеся красками в настоящем.
Улыбаюсь прохожим. Все, как всегда. Я люблю дарить настроение.
Но… Внутри больно.
С того дня, как Ясмин обнажила истину, которая разрушила нашу прошлую жизнь, истекло три недели, а я все еще ловлю себя на этом ощущении.
Да, сейчас боль не острая. Не кричащая. Не разрушительная.
Но она есть.
И, скорее всего, останется со мной навсегда. Как слишком грубый шов, который взялся спайками и ноет под предлогом, что на погоду. На самом деле ему нет дела до погоды. Это все успокоение, чтобы усыпить тревогу. Ну вот же эта боль. Она следует за мной как тень, даже когда светит солнце.
Может, если бы я нашла в себе силы извиниться перед Димой за свое недоверие, истерики, предательство и весь тот ужас… Может, тогда бы стало легче? Но как это сделать, если я сама себя простить не могу? Если каждый раз, когда вспоминаю, внутри сжимается что-то настолько темное, что страшно даже той, кого я считала своим главным монстром – змеюке?
Она ведь всегда питалась моей болью.
Но это… Это даже ей не под силу сожрать.
– Как я могу тебя не простить? – выдохнула я в тот вечер, вернувшись к Ясмин. Выдохнула и заплакала так сильно, что в груди все затряслось. – Если я что-то и усвоила из всех своих непройденных уроков, так это то, что чужую реальность своей не измерить. Нет. Все показатели правильности – иллюзия. Мы все – обычные люди. Идеальных нет! Мудрых, справедливых, непогрешимых – нет! Ошибаются все! И далеко не всегда со зла. Посмотри, какие гибкие у нас границы. Ты думала, что спасаешь! Я думала, что заслужила возмездие! И каждая из нас свято верила в свою правоту! – выплеснув это, я почувствовала, как под гнетом тяжелейшей вины умирает душа. – К чужой реальности, как к отдельному государству, можно подходить только с глубоким уважением. С чистым сердцем. С принятием. И, конечно же, с миром.