– Долго. Долго, – подтверждает Ясмин добродушно, возвращая внимание к яблоку. Кожура начинает обугливаться, и по воздуху расточается терпко-сладкий аромат. Как ни странно, но именно эта незначительная деталь привносит в царящий вокруг нас хаос равновесие. Ну и сама бабушка, конечно же. Большей частью она. – Ты же упрямая. Сопротивлялась, – журит ласково.
– Да я не знала, что ты ждешь… – бросаю я сбивчиво. – Если бы я только знала… – акцентируя, усиливаю нажим, но так и не заканчиваю.
Ясмин обращает на меня взгляд – теплый и милосердный, наполненный той самой мудростью, которая смиряет все деструктивные эмоции.
– Нет, ты не хотела знать, – констатирует ровно, и я больше не смею спорить. – Присядь уж... – кивает на свободную часть бревна рядом с собой. – Поговорим.
Я поднимаюсь и послушно устраиваюсь, куда велено.
– Твой инсульт… – выдыхаю рвано, ведь эти два слова будто режут меня изнутри. Пауза. А после спешно, будто в попытке сбросить с души тягостный груз, признаю: – Это я виновата!
– Нет, не ты, – отсекает Ясмин твердо, не поднимая головы. Дальше за яблоком следит. Аккуратно поворачивает его над углями, словно обсуждаемая тема не важнее того, чтобы фрукт пропекся равномерно. – Меня наказали, – информирует сухо.
А меня будто обухом по голове бьет.
– Что ты такое говоришь? – выпаливаю, поддаваясь мгновенной панике.
Бабушка вскидывает взгляд. И ее глубокие, невероятно мудрые глаза пронизывают меня насквозь, открывая то, что я не готова увидеть.
– Погрей руки, – говорит мягко, и я понимаю, что вся дрожу.
Когда протягиваю ладони к костру, тремор еще выразительнее становится. Жар опаляет кожу, но озноб покидает тело не сразу. Пока безмолвно сижу, Ясмин, нашептывая какую-то молитву, водит вокруг моей головы свободной рукой. От этого в затылке горячо становится. Постепенно это тепло разливается по всему организму.
– Наказали за что? – наконец, выдавливаю из себя, не отрывая взгляда от костра.
– За то, что пошла против высших законов и попыталась изменить то, что изменению не подлежит, – отвечает бабушка спокойно, словно это давно известный и не стоящий обсуждения факт.
Меня же словно тяжелым саваном накрывает. В груди с такой силой все сжимается, что напрочь отключается способность дышать. Жар костра тускнеет, и все вокруг становится блеклым, расползаясь перед глазами, как размытая акварель.
– О чем ты? – шепчу ослабевшим голосом.
Ясмин с ответом не торопится. Медленно проворачивает яблоко, как будто у нас с ней в запасе не меньше сотни лет.
– Я думала, что знаю, как защитить тебя, но... – запинается, не сумев подобрать достаточное количество слов. – Вы с Фильфиневичем связаны узами, которые нельзя разорвать. Без последствий нельзя! А я, старая дура, решила, что смогу, – ее голос становится резким, почти грубым. – Я бросила тебя в огонь, не понимая, что делаю.
– Нет, ба, нет… – пытаюсь сопротивляться, но быстро теряю запал.
Ясмин не смотрит на меня. Сосредотачивает все свое внимание на пылающих углях, будто с их раскаленных граней считывает все ответы
– Теперь только ты можешь все исправить. Ты должна принять свою судьбу, Лия. Иначе... Все повторится. Вы оба погибнете.
Эти слова как ножи, которые проходятся по моему нутру с частотой иглы швейной машинки.
– Принять? – шиплю задушенно. – И ты теперь мне это говоришь?! Как я могу это принять?! Это ведь... Это… Это абсолютно точно невозможно принять!
– Возможно, – строго перебивает бабушка. – Соберись. Это в твоих силах.
Я обмираю, ощущая, как за грудиной разрастается необузданная буря – шквал боли, гнева и отчаяния. Ребра распирает так люто, что кажется, этот чертов забор вот-вот вынесет.
– Ты и понятия не имеешь, что я чувствую! – кричу Ясмин, выплескивая часть того, что уже прорывает все барьеры.
Этот вопль, разрывая воздух, эхом от небес отражается. Пространство сотрясается, трескается и вдруг распадается на осколки.
Распахнув глаза, долго не могу совершить вдох. Силюсь и силюсь, пока не понимаю, что грудь придавлена чудовищем.
– Яша… – без особой деликатности гоню кота прочь, хоть Ясмин и утверждает, что это воплощение моего прапрапрадеда, и его уважать нужно по факту.
Боже… Ясмин…
Сон возвращается фрагментами: рваными и обугленными, словно старая кинопленка.
– Это все неправда… – шепчу я сипло, пытаясь убедить себя, что приснившееся – лишь игра подсознания. Но чем больше думаю об этом, тем отчетливее вижу: пепелище, багровое небо, костер, яблоко, бабушку… И ее глаза. Такие живые и такие, черт возьми, наполненные. – А что, если правда? Что, если она не проснется?
И снова меня разрывает изнутри. Снова мне хочется кричать.
Но я не могу. Не в этой реальности.
Соседи вызовут дурку.
Сползаю с кровати и тут же примерзаю босыми ступнями к ледяному полу.
Март месяц, а в квартире так чертовски холодно! О чем только думают эти проклятые власти?! Счета космические!
Злюсь на все и всех. На этот гребаный мороз, на прогнившую систему, на подло притихшего кота и на собственные мысли, что не дают покоя.
– Ты что-то знаешь? – обращаюсь к Яше, как к хранителю древних тайн.
Его глаза вспыхивают, рот приоткрывается… Наверное, я реально схожу с ума, потому что в один момент мне кажется, что он заговорит, как кот Бегемот. Но, увы, это бесполезное существо лишь зевает и отворачивается.
– Все понятно. Помогать не намерен, – осуждаю я. – Упрашивать не будем!
Накинув халат, отправляюсь на кухню, чтобы поставить чайник, но у комнаты Ясмин притормаживаю. Не удержавшись, заглядываю внутрь. После столь тревожного сна требуется хоть какое-то подкрепление веры. Вдыхаю знакомый с детства запах сухотравья, пряностей и ладана. Стараюсь напитаться той атмосферой могущества, которая всегда окружала бабушку.
«Ясмин со всем справится. Не может не справиться», – убеждаю себя.
Шаг за шагом подбираюсь к столу, за которым она творит свое колдовство. Там на бордовом бархате в окружение обгоревших свечей оставлен расклад. Карты разбросаны, словно приступ застал бабушку за работой. Рука сама тянется к одной из них. Переворачиваю и замираю.
Смерть.
Вскрикнув, резко разжимаю пальцы. Карта падает на бархат, как живое существо – монстр, что меня ужалил. Кажется, он до сих пор движется – крайне тяжело отвести взгляд. Но я бросаю все и вылетаю из комнаты.
Нервы расшатывает так, что я понимаю: никакой чай меня уже не успокоит.
Бегу в спальню, срывая на ходу халат и пижаму. Так что до шкафа в одних трусах добираюсь. Хватаю первые попавшиеся джинсы и свитер. Спешно натягиваю. Тороплюсь,как только могу, но пальцы так сильно дрожат, что я не сразу справляюсь с пуговицей.
О носках вспоминаю только в прихожей, когда снимаю с полки сапоги.
– Плевать… – тарахчу под нос, запихивая в обувь босые ноги.
Накидываю куртку на плечи и, не удосужившись ее застегнуть, вылетаю из квартиры.
Дверь захлопывается с глухим стуком. Вздрогнув, я застываю на крыльце, будто этот звук возвратил меня в реальность, от которой я бежала.
Морозный ветер ударяет мне в лицо крупинками снега и шустро пробирается ледяными шпорами под тонкую ткань свитера.
Вцепившись в перила, я осторожно спускаюсь по засыпанным ступеням вниз.
«Куда?» – единственный вопрос в голове.
На работу – рано. В магазин – не с чем.
«Пойду, хоть погреюсь…» – принимаю решение, но не успеваю подумать, где именно, как тишину разрезает громкий звук старинного клаксона.
Сердце подпрыгивает. Ноги подкашиваются и моментально соскальзывают со ступеней. Пока я осознаю, что это всего лишь часть песни, уже неуклюже съезжаю под задорную музычку в сугроб.
За милых дам, за милых дам –
Мой первый тост и тут, и там.
В шикарный голос Шуфутинского фальшивыми нотами вплетаются пьяные, но довольные голоса соседей.
Господи… Только обед, а люди уже празднуют Восьмое марта!
И, судя по общему настроению, празднуют уже давно.
Отряхнувшись, застегиваю куртку и направляюсь в сторону супермаркета. Идти недолго, но в связи с непогодой дорога кажется бесконечной.
Мороз щиплет лицо, ветер норовит сбить с ног, снег набивается в сапоги – приятного мало.
А в ушах еще – прицепилось же! – продолжает петь Шуфутинский, напоминая что где-то там творится веселое безобразие.
Супермаркет встречает меня долгожданным теплом и соблазнительными ароматами. У кассы ругается какая-то парочка, но я не обращаю на них внимания. Растерев онемевшие от холода руки, бреду в торговый зал. Миную несколько отделов, чтобы добраться до хлебного.
Зачем?
Денег ведь все равно нет.
Дело в том, что оттуда тянутся такие божественные запахи, что ноги сами несут меня вперед. Аромат свежего хлеба, только что вынутого из печи, смешивается с благоуханием ванильной выпечки и еще чего-то сладкого и горячего.
В животе урчит, и я невольно сглатываю.
Подхожу к прилавку, будто взглядом можно утолить голод.
И вдруг словно из ниоткуда доносятся знакомые голоса. Оборачиваюсь раньше, чем соображаю, с кем столкнусь.
Аврора, Фрида, Реня, Мира, Тина и… незнакомая мне брюнетка. Незнакомая, но узнаваемая. Ее выдает выглядывающий из расстегнутого пальто округлый живот.
«Это она… Его ребенок… Его…» – мысли проносятся по сознанию беспорядочным гулом.
Прямо передо мной беременная девушка Фильфиневича.
Сердце будто проваливается куда-то вниз, оставляя пустоту, которую тут же заполняет боль. Она накатывает штормовой волной, за один приход уничтожая все до основания.
«Это его ребенок! Ее! Их!» – продолжает стучать у меня в голове молотом.