© Дмитрий Фильфиневич
– Она тебе – членовредительство, а ты в нее – членовмешательство. Оптимальный вариант, чтобы действовать прямо сейчас, – распыляет свою философию Тоха, пока я кидаю мясо на гриль. – Уверен, что Шмидт простит тебе любую хуйню. Но бронник все же купи.
Я коротко ржу, потому как, хоть и с некой тоской, но действительно легко воспринимаю ситуацию.
– Хватит нести херню, лось. Тебя там на съемках «Смешариков» ждут.
– Пошел ты, олень. Меня ждут только девчонки.
– Ага, конечно. Прям ждут.
– Тебе телефон показать, сколько у меня запросов на вечер? – демонстративно трясет трубой. – Смотри, я кидаю «точку», и через десять минут здесь собирается толпа моих фанаток, – делает паузу, отхлебывает пиво и с мудрой мордой добавляет: – Потому что за хорошим ебуном бабы ходят табуном. Учись, салага.
– Никаких, блядь, «точек». Мне твои шалавы тут на хрен не нужны.
– Я теоретически, – отбивает, делая еще глоток. – Ладно, вернемся к делу. Ты, конечно, дебил еще тот. И, справедливости ради, причины комплексные. Не само насралось. Но, блядь, месяц прошел, как ты к ней «поговорить» ходишь. Пора признать, что это ни хуя не работает. Давай действовать решительнее.
– Угу. Сейчас возьму лом, и поедем высаживать Шмидтам дверь.
Тоха фыркает.
– Естественно, не так, чтобы угондонить отношения полностью. Но, блядь, мы не свидетели Иеговы, чтобы топтаться у порога. Сегодня, – акцентируя, вскидывает указательный палец, – мы войдем внутрь.
Я раздраженно двигаю языком под верхней губой и, не глядя, переворачиваю мясо на гриле.
– Позволь поинтересоваться, каким образом?
– Я записался к Ясмин на консультацию, – заявляет додик, всем своим видом кося под гения.
Скрипнув зубами, склоняю голову набок.
– О чем ты фантазируешь, гонимый? Она за деньги не принимает!
– Все верно. Не принимает. Знаешь, какую комбинацию я провернул, чтобы записаться? Все стратеги мира обосрутся!
– Это мы с тобой обосремся, если сунемся в дом к Шмидтам. Напоминаю, дятел: там даже кот агрессор.
Тоха расправляет плечи.
– Я продумал все ходы.
– Охренеть ты молодец! И что же подразумевает твой великий план?
– Работаем под прикрытием.
Через час мы с этим долбоебом стоим у двери Шмидт, наряженные так, что хоть сейчас в программу «Дикость древних культур». Пестрые платки, расшитые балахоны, четки, браслеты, бусы и прочие амулеты – полный шарлатанский набор. Хрен его знает, к какой народности это относится, но факт остается фактом: на мне шелковый халат и чуни Алладина.
– Ты, блядь, реально конченый, – шиплю, натягивая долбаный платок на глаза.
– Еще спасибо мне скажешь, – утверждает Тоха, беззаботно разглаживая складки на своем балахоне для просветленных.
– Встретить бы сейчас сотрудников «ФИЛИНСТАЛЬ»… – мандражирую я. – Начальник, сука. Серьезнейший человек, а вид как у мудилы.
– Я вижу только свет в конце туннеля, – протягивает Тоха, начиная играть свою шизанутую роль.
– Ебаный, блядь, маскарад, – скриплю я. – Мы не свидетели Иеговы, ты прав. Мы хуже.
Резко замолкаю, потому как дверь квартиры открывается, и перед нами вырастает Ясмин. Я еще помню, как она била меня распятьем по лбу, но сегодня страшит не это. Сука, конечно же, не это.
– Мир вашему дому, – выдает Шатохин, складывая перед собой руки и отбивая нижайший поклон. Я молчу, чтобы не выдать себя голосом, но пассаж приходится повторить. – Мы ищем очищения, сестра, – заливает этот шут, едва успев выпрямиться.
Твою мать… Кашляю в кулак, чтобы не заржать.
Ясмин изучает нас не меньше минуты. Я, мать вашу, обливаясь потом, несколько раз нервно поправляю очки, которые, к слову, тоже не Dolce&Gabbana, а чистейший Привоз-колхоз. Оправа на пол-лица, стекла мутные, звезды в углах. Чувствую ее пристальный взгляд. Пронзает, будто сканирует душу.
Все, пиздец… Сейчас вычислит. И борода Гэндальфа не поможет.
Тоха, этот ебанутый будда в балахоне, продолжая держать благостное выражение лица, кланяется еще раз и тем самым перетягивает внимание обратно на себя.
– Очищения, говорите? – вопрошает Ясмин, не скрывая подозрения.
Лось невозмутимо кивает.
– Истинного. Духовного. Полного, – тянет нараспев, упорото делая вид, что он сейчас не лютую хуйню несет, а декларирует древнее монастырское писание.
Ясмин сдвигает брови.
– Полного?
– Полного! – радостно вторит Тоха. – До дна!
«Сука… Идиот…» – сокрушаюсь я мысленно.
Но сокрушаюсь недолго. Потому что старуха вновь поворачивается ко мне.
Дерьмо. Дерьмище.
Если она меня узнает… Все, хана.
– А этот чего не разговаривает? – отмечает очевидную странность.
Шатохин без промедления подкидывает лапши:
– Он прошел обряд молчания, – сопровождает эту чухню какими-то околоритуальными жестами. – Семь дней! Ни единого слова!
Я, сука, киваю. Медленно, степенно, с достоинством монаха, хотя внутри теряюсь, то ли «орать» от этой сцены, то ли проваливаться в панику.
– Что-то он слишком напряженный для просветленного, – замечает бабуля Шмидт самым, блядь, ехидным тоном.
– Он… – подхватывает Шатохин, щелкая пальцами в поисках спасительной лжи, – чувствительный! Грузит на себя энергии других людей!
Ясмин замирает. Еще сильнее хмурится.
Ну все… Я, мать вашу, готовлюсь к тому, что нас сейчас спустят, на хер, с лестницы.
Но… Бабуля делает шаг в сторону и распахивает дверь шире.
– Ладно, заходите, – качает головой. – Посмотрим, что с вами делать.
И мы заходим.
Я с трудом держу лицо. Тоха же, как обычно, играет свою роль с переизбытком пафоса – чинно склоняет голову и двигается так плавно, будто парит над землей.
Ясмин впереди, мы следуем за ней.
Мельком оглядываю обстановку комнаты, в которую нас заводит Ясмин. В целом все не так жутко, как я себе представлял. Да, свечи – всех размеров и оттенков, от обычных восковых до тех, что смахивают на жертвенные. Да, черепа – два на полке, один на столе, покрытый слоем благовоний, как торт глазурью. Да, хрустальный шар – с трещиной, так что, вполне вероятно, им старуха просто играет в футбол. Развешенными под потолком пучками гербария меня уж точно не впечатлить – такое видел в кладовках настоящих средневековых ведьм. Раскиданные по столу карты изображают, конечно, куда более шизоидные картинки, чем я вижу в своих снах с температурой сорок, но в принципе сатанинской жути не нагоняют.
Ни тебе змеиных хвостов. Ни лягушачьих лапок. Ни глаз в формалине. Банок с эмбрионами тоже не обнаружено.
Запах не то чтобы приятный, но терпимый.
Тоха лихо плюхается на стул у ритуального стола. Напротив Ясмин. Мне не остается ничего другого, как занять место рядом с ней.
– Мы же не сразу к вам пришли, – заряжает этот клоун, пока старуха тасует карты. – Мы преодолели уже достаточно большой путь очищения. Омовения в священных водах. Окуривание травами. Причащение грибами для расширения сознания. Внеастральный выход за пределы своего тела.
Я, блядь, давлюсь… И разражаюсь чахоточным кашлем.
– Не переигрывай, – хриплю, пока Тоха долбит меня своим костылем по хребту.
И засаживаю носком супер-туфли ему в голень, заставляю взвыть.
– Ебаный Экибастуз… – вот на что похож этот вой. Урод, конечно, сразу же исправляется. Сложив перед собой рученьки, закатывает глазоньки под потолок и начинает читать: – О Великая Вселенная, прими нас в свое лоно! Озари нас светом истины и направь на путь прозрения!
Я, блядь, тупо тихо офигеваю.
Ясмин слушает, чуть нахмурившись, но не перебивая. На ее лице что-то среднее между недоверием и интересом.
– Мы отреклись от суетного мира! Принесли свои бренные тела в жертву духам стихий и напитались видениями, ниспосланными нам через плоды земли, – продолжает Шатохин с выражением, которого от него так и не добилась учительница по литературе. – Мы постигли смерть эго! Узрели великий круг жизни! – льет и льет. И вдруг, прерывая сам себя, смотрит на старуху и выпаливает: – Мы слышали, у вас есть девица на выданье?
Я, сука, замираю.
Жду, что старуха взорвется или сожжет нас прям в этой чертовой комнате.
Но она реагирует на удивление спокойно.
– Вы столько постигли, – проговаривает с той же издевкой. – Чего же вам недостает? Чем я могу помочь двум таким… мм-м… великим и чистым душам?
Тоха с максимально серьезным лицом прикладывает ладонь к сердцу.
– Нам недостает лишь одного, Всевидящая. Последнего ключа. Позволь нам встретиться с твоей внучкой. Взглянуть ей в глаза. Познать тайну ее духа. Ощутить вибрации ее энергии. Впитать мудрость ее сущности.
Ясмин откладывает колоду. Постукивая длинными ногтями по бархату скатерти, пытает нас взглядом.
И вдруг кричит:
– Амелия! Иди сюда!
Я моргаю. И задыхаюсь раньше, чем в комнату входит Шмидт.
Моя Фиалка.
Блядь…
Моя Богиня.
Едва ее взгляд проходится по нам, мир прекращает свое существование.
Она, конечно же, в три секунды нас вычисляет.
Мое сердце так вибрирует, что нет шансов, чтобы Лия этого не услышала.
Она борется с улыбкой, но в глубине ее восхитительных глаз все же пробегает тень веселья.
Естественно. Если бы я видел нас со стороны, я бы тоже ржал.
Сглатываю, думая о том, какая моя Богиня красивая. Даже в этой рваной майке и тех самых вязанных шортах… Мать вашу, да она шикарна!
– К нам тут забрели путники, которые желают пройти у тебя обряд просвещения, – передает Ясмин коротко.
Лия поджимает губы.
Я неосознанно облизываюсь, ненароком зажевывая часть своих ебаных усов.
– Хм… – выдает она задумчиво. – Какие люди…
Глаза ее мерцают.
Я уже знаю – нас сейчас уничтожат. Но мне абсолютно, блядь, похрен. А что до Тохи, то сам виноват.
Тем более что пока я кашляю в кулак, этот блаженный подрывается на ноги и, наваливая поклоны, практически требует:
– Благослови нас, Дева!
Шмидт щурится, будто ее защекотали. И резко прикрывает ладошкой рот.
Справившись с пробирающим нутро смехом, она вздыхает и, цокая язычком, многозначительно тянет:
– Ну, раз уж вы забрели ко мне на сеанс… Глупцы… То я приказываю вам пройти самопознание через танец.