«Ты должна принять свою судьбу, Лия…»
Каким образом?
Зная, что он касался ее… Что ему было с ней так же хорошо, как когда-то со мной… Что она родит плод их страсти, и история воткнет ее чертово имя в то же генеалогическое древо, в котором уже есть мое имя… Что Дима возьмет этого ребенка на руки на правах отца и в знак принадлежности к роду даст ему свою фамилию… Что эта Белла будет кормить нового Фильфиневича грудью, как когда-то кормила свою дочь я…
Боже, как же это больно! Эта боль со звериным бешенством шманает мое нутро острыми когтями, выдирая все человеческое и скармливая эти ошметки ожесточенной от множественных ран твари.
Пепелище, которое я видела сегодня во сне на фоне того, что остается сейчас внутри меня – гребаный рай.
Я слышу, как эта тварь рычит, выворачивая мое сознание наизнанку. Чувствую, как она пытается вырваться и броситься на ту, кто является неоспоримым доказательством того, что я никогда не была единственной.
Третий раз за сутки мне хочется кричать. Кричать до тех пор, пока не разорвет легкие. Но я не могу. Тело парализовано болью. Я не в силах ни двинуться, ни произнести хоть слово.
– Лия, – толкает Мира с улыбкой Джокера. Нет, на самом деле у нее нормальная улыбка. Просто для меня все искажается. – Давай с нами на девичник! – приглашает на гулянку, вскидывая вверх руку, в которой она держит сразу две бутылки красного вина. – Зависнем перед сменой у Беллы!
Я сжимаю зубы так сильно, что во рту появляется вкус крови.
Металлический. Горячий. Липкий.
Боже, как же отвратительно они смеются!
Как будто ничего не происходит! Как будто мир не перевернулся! Как будто я не стою здесь разорванная, выпотрошенная, задыхающаяся от боли!
– Лия! – повторяет Мира, приближаясь ко мне и потряхивая бутылками, словно веселый клоун.
Я знаю, что должна что-то ответить. Сделать вид, что все нормально, что я такая же, как они. Но я не могу. Не могу.
Она стоит передо мной – реальная, живая, и каждая деталь ее присутствия уничтожает меня.
Этот живот. Эта гребаная рука на его вершине. Эта легкость в движениях, будто все в ее жизни прекрасно.
«Его ребенок… Его…» – лихорадка головного мозга не успокаивается ни на секунду, не оставляя мне ни единого шанса на спасение.
На лицах девчонок мелькает недоумение. Они не понимают, почему я молчу.
– Лия? – голос Миры становится чуть тише. Я улавливаю в нем вполне искреннее волнение. – Все нормально?
Нормально?!
Я резко отворачиваюсь. Не могу больше смотреть на них.
– Мне надо идти, – выдавливаю я.
И, не дожидаясь ответа, ухожу.
С каждым шагом боль становится сильнее, но я бреду. Потому что если я останусь еще хоть на мгновение, эта мука поглотит целиком.
5
Сегодня это мой выбор. Моя месть.
© Амелия Шмидт
Теперь я вижу ее везде. В толпе под неоновыми огнями клуба, в тенях своей комнаты, в чертах случайных прохожих, в витринах магазинов, в отражении окна троллейбуса… Потому что она в моей памяти. Белла – моя новая блуждающая и всепроникающая изматывающая боль. От нее нет лекарства. Нет спасения.
– Ты изменилась, – бросает мне в одну из смен Рената, когда я не позволяю ей взять костюм из заказанной лично для меня партии.
Не то чтобы я дорожу, как выразилась Мадам, «высшим, мать его, качеством»… Из-за обиды больше ничем с ней делиться не хочу.
– Ты тоже, – отсекаю сухо, прежде чем возвратить костюм на вешалку.
На этом, что неудивительно, обмен колкостями не заканчивается.
– Я помогла тебе устроиться на эту работу! – предъявляет Реня в гневе.
Фрида с Авророй, поймав этот выкрик, тут же сворачивают свой разговор и начинают украдкой переглядываться. Во взглядах мелькает нескрываемое любопытство – шоу начинается.
– А я тебе всю жизнь помогала, – напоминаю исключительно ровным тоном, хоть на деле ничего общего со спокойствием не испытываю.
– Ты-то? – смеет поднять на смех все, что было.
Я бы молчала, но этот ее выпад возмущает до крайностей.
– А что тебя так веселит, Ривкерман? Может, ты забыла, как я делала домашку за двоих? Как писала за тебя контрольные и лабораторные? Как придумывала танец, чтобы ты могла выступить на школьном концерте? Как таскалась с тобой на Привоз, потому что ты одна боялась впаривать народу сомнительных песелей? Или как я по твоим просьбам уговаривала бабушку делать для тебя расклады? Я поддерживала тебя всегда и во всем, даже когда твои выходки казались мне странными!
Честно? Саму от себя коробит.
Помощь – на то она и помощь, что делается безвозмездно и от души. Если ты ждешь что-то взамен или в острый момент ставишь в упрек – грош цена твоим усилиям.
Но иногда эмоции одолевают нас, как стая демонов, и мы уже не можем закрыть свой поганый рот.
Реня тоже не останавливается.
– Да? А к кому ты бежала, когда тебя в школе тюкали?! – безжалостно тычет в старую рану.
Тут стоит отметить: я не подозревала о ее существовании. Всегда убеждала себя, что никакой буллинг меня не задевает.
Гребаный Фильфиневич!
Это из-за него я стала такой уязвимой. Вылезло даже то, что когда-то успешно преодолевалось.
– А ты к кому, когда твоя пьяная мать приводила очередного хахаля?! – толкаю я, прежде чем соображаю продышать свою боль.
И, Боже мой, сразу же жалею!
Но извиниться мне Рената не дает.
– Ты, блин, как всегда, играешь в святую?! Такая вся правильная! Непогрешимая! А на деле – жалкая! Ты всегда была жалкой, Лия! Зависимой от того, чтобы быть нужной! Ты думала, это великодушие? Да ты просто боялась быть никем! – выпаливает с безудержным ожесточением. – А сейчас что? Большой звездой себя почувствовала? Думаешь, что все мужики у твоих ног? Так получается, что не все! Самый важный признает и других! Ты из-за этого такая сука?! Бедную Беллу готова убить!
Остервенелый поток этих слов проламывает мою защиту, словно грязная вода дамбу, заполняет нутро и топит душу в тягучей боли.
– Ах вот как?! – кричу, загоняя подругу в угол.
– Так, девочки, хватит, – встревает Фрида. – Сейчас Мадам придет и всыпет всем.
Но я не в том состоянии, чтобы к кому-то прислушаться.
– Почему же ты, Реня, все это время цеплялась за меня, если я такая ужасная? Почему без меня ни шагу не могла сделать?
– Потому что ты… – подруга осекается. Ее глаза блестят от подступивших слез, но она сдерживается, пытаясь сохранить достоинство. – Потому что ты была всем, что у меня есть, – выталкивает она тихо, но все еще сердито. – До того, как ты нас всех бросила!
С силой пихнув ладонью ближайшую стойку, уходит в сторону и выбегает из гримерки.
Я застываю, словно меня гвоздями прибили. Смотрю Ренате вслед и без конца прокручиваю сказанное.
«До того, как ты нас всех бросила…»
Острие этой фразы снова и снова врезается в сердце, вспарывая его, как скальпель, и усугубляет и без того невыносимое чувство вины.
«Я сама во всем виновата», – вот где истина.
Эта истина выедает плоть, увеличивая площадь того мрака, что давно обосновался во мне.
Как собрать себя в кучу после этого?
Злюсь, но отправляюсь на поиски Ривкерман.
Долго блуждать не приходится. Как заядлую курильщицу, нахожу ее в отведенном для этой пагубной привычки месте. Она сидит с сигаретой, уткнувшись в телефон. Из динамика звучит какая-то задорная туфта. Стараясь не плакать, Реня горько, вперемешку со всхлипами, смеется.
Вскидывает голову, когда я хлопаю дверью. И застывает.
В этот момент я понимаю, что «туфта» из ее мобильного – моя глупая болтовня.
Внутри все скручивает, словно внутренности сжимает невидимый кулак. Дыхание перехватывает, а мышцы лица подрагивают от усилий сдержать подступающие слезы. Прислонившись к холодной стене, пытаюсь подавить тяжелые эмоции и выдохнуть что-то адекватное.
– Чтобы сказать человеку, что он неправ, необязательно его унижать, – без долгих вступлений критикую ее действия. А следом и свои: – Чтобы выразить свою обиду, нельзя задевать чужие чувства, – сглатывая, замолкаю. Беру паузу, прежде чем тихо, но твердо завершить: – Мы обе неправы, согласна?
Сканируя лицо Рени, жду ее реакции.
Несколько долгих секунд – ни слова. Только шмыганье носом и треск догоревшей до фильтра сигареты. Тушит подруга окурок с такой силой, что по дну металлической пепельницы разносится скрежет.
– Это ты типа извинилась? – выдает, наконец.
Смотрит на меня пристально, будто желая проникнуть мне в голову. Да и голос все еще напряжен – слышатся в нем и гнев, и боль.
– Да, – отвечаю вроде как спокойно, но на самом деле от волнения даже в висках стучит.
Реня всплескивает руками, затем, будто в замешательстве, разводит ими. Мне уже кажется, что все бесполезно, что точка невозврата пройдена… Как вдруг Ривкерман, шумно выдыхая, расслабляет плечи. И я понимаю: сдается.
– Ты меня так разозлила, – пыхтит обиженно, но уже как-то до щемящего по-родному. – Я ведь не хотела… Не хотела тебя ранить, Лия. Поэтому молчала о том, что Фильфиневич ходит на приваты к Белле. Только поэтому! Но была и правда в твоих словах… Я слишком много на тебя навешивала.
При упоминании последних имен внутри меня с готовностью взрывается настроенная на этих двоих бомба. Острые осколки разлетаются по телу, решетя плоть, дробя кости и рассекая вены.
Лицо напрягается, будто эти эмоции еще можно замаскировать.
– И ты была права, Реня… Я охотно тащила. Но в какой-то момент не смогла. И сейчас… Все еще не могу. Именно это заставляет меня держаться подальше. Только это.
***
Своим неизменным присутствием в моей жизни Фильфиневич словно намеренно разжигает в моем треклятом мраке огонь. Выкупив все приваты на месяц вперед, гребаный собственник не только не оставляет шансов другим мужчинам, но и лишает меня возможности отвлечься от этой адской боли.
Мадам ликует: сумма, которую он заплатил, равна цене квартиры в Дубае.
Среди клиентов же растет агрессивное возмущение. Их раздражает та недоступность, которой возжелал Петр Алексеевич. Она создает ощущение, словно я – редкий трофей. Ощущение ложное, конечно же. Но самообмана достаточно, чтобы толстые кошельки думали, будто меня нельзя упускать. Чем дальше я от них, тем больше они меня хотят. А богатые мужчины не привыкли слышать «нет». Раздражение перерастает в манию: кто-то пытается обойти правила клуба и договориться со мной лично, кто-то устраивает безобразные пьяные сцены и швыряет свои грязные деньги прямо в меня, а кто-то пытается взобраться ко мне на помост.