Руками же прижимает к себе.
Электричество пульсирует – внутри и снаружи.
– Поделом… Им… – резюмирую, касаясь губами гладковыбритой щеки.
– Точно. Такого шоу себя лишат. Глупцы.
Глядя друг другу в глаза, делаем по глотку. Вино обжигает горло, но конкретно в этот момент кажется слабее градуса, что полыхает между нами.
– Скучаешь? – провоцирую, играя с ножкой бокала.
– Да, – тут же отзывается Дима. – А ты? – подается чуть ближе, будто вынуждая признаться в ответ.
Я с нарочитой небрежностью пожимаю плечами, но знаю, что он не купится на эту ерунду.
– Может, совсем немножко… – чуть смещаюсь, позволяя себе легкую провокацию – движение бедер, от которого воздух между нами накаляется еще сильнее. – В дни овуляции…
Дима взрывается смехом, окутывая этим звуком, будто бархатом.
– Зараза, – качает головой. – Помнится, ты когда-то заявляла, что ни одна твоя яйцеклетка на мое обслуживание не будет потрачена.
Я фыркаю, понимая, что с Фильфиневичем могу позволить себе здесь даже такую вольность.
– Ничего не изменилось… – протягиваю с притворным прискорбием. – Всего-то приходится, как оборотню в новолуние, привязываться к батарее. Пф-ф-ф. Мелочь же.
Димка хохочет так громко, что официант все же бросает в нашу сторону косой взгляд. Да и другие посетители. Мне в принципе плевать. А Фильфиневич уже слишком погружен в эмоции, чтобы что-то замечать.
Кусая меня за подборок, шепчет:
– Если что, пиши. Я без проблем помогу. Ни на что не претендуя.
– Правда, что ли? – смеюсь, а в груди пузырьки лопаются. – Совсем ни на что?
– Совсем, – обещает Дима. – Сегодня, случаем, не тот самый день? – спрашивает так многозначительно, что мои щеки аж щипает от жара.
– Ах ты нахал… – выдыхаю отрывисто.
Он скользит ладонью по моей спине. Прожигая ткань, останавливается ниже некуда. Давит, прижимая ближе.
– Учитывая тот факт, что мы оба пьем, ехать нам двоим на такси. Вопрос только куда…
– И правда, вопрос… – тяну время, пригубляя вино. Выдерживаю его взгляд. До последнего. А потом впервые за этот вечер вру: – Ты угадал. Сегодня тот самый день.
[1] Перевод строк из песни: О, милый! Ты – единственный, кого я хочу! Оо-оо-оо, единственный, кто мне нужен! О, да!
44
Сколько бы мы жизней не прожили,
этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.
© Амелия Шмидт
На выходе из ресторана пьяные в дым. И не только от вина. Обесценивая оглушительное действие промилле, кружит голову столкновение двух энергетических сил – легкость и напряжение. Именно из-за этого дрожит воздух.
Господи… Я не помню нас такими…
Я не помню такой себя!
Это восторг, всепоглощающий объем которого я себе и представить не могла. Это эйфория. Это электричество, дающее тепло и свет.
Держимся за руки, жадно касаемся друг друга, смеемся и без остановок обмениваемся провокациями.
– К тебе не поедем – там Ясмин. А я хочу, чтобы ты кричала, –лениво затягивает Дима.
Маневрируя между лужами, прижимает к себе. Подаюсь, будто у меня иного выхода нет.
– К тебе тоже не поедем, – пыхчу, подхватывая обсуждение. – Там Елизар… О, Боже мой! Елизар! – захлебнувшись переживаниями, резко притормаживаю. – Ты оставил его одного???
– Спокойно, – прикладывает на выдохе мне в висок. Ладони, срывая мурашек на не самый мирный пикет, скользят по спине. – Он сейчас в главном доме ночует.
– Как так? – удивляюсь. И волнуюсь: – Он в порядке?
– В порядке. Рассказывать долго, – отбивает Фильфиневич отрывисто. Дышит достаточно глубоко, но определенно чаще, чем обычно. В глаза смотрит так, что промилле множатся. – Потом, – звучит коротко и нетерпеливо.
– До усадьбы в любом случае далеко…
– Едем в отель, – ласкает этим шепотом не только мои уши, но и кожу, по которой прилетает. – Хотя зачем куда-то ехать… – медленно ведет головой в сторону громадины люкс-класса. – Вот он.
– Надо же… Как удобно…
– Пошли, – изрекает, дергая меня за руку.
Не думаю ни о чем. Просто бегу за Фильфиневичем. Словно подростки прыгаем через лужи, нарушая своим хохотом покой ночного города. Уже сейчас знаю: сколько бы мы жизней не прожили, этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.
Быстро получаем номер. Продолжая пересмеиваться, поднимаемся на нужный этаж.
– Администратор смотрел на меня, как на ту самую «Красотку»… – подмечаю, едва выходим из лифта.
– Не может быть, – протягивает Дима с ухмылкой.
– Конечно, может, мистер Совершенство!
– Это ты про мои манеры?
– Про все!
– Хорошо, что ты уже знаешь, какая я в действительности свинья, – вздыхает с показным облегчением, не теряя тех самых манер. – Еще прекраснее, что, несмотря на это, любишь меня.
Я краснею, осознавая, что он только что добил, как смертельная доза алкоголя.
– Мечтай! – выпаливаю, не наскребя в себе силы признать столь очевидную вещь. Чтобы уйти от темы, с издевкой передергиваю сказанное им у ресепшена: – «Я всегда беру люкс»! И часто ты по таким местам таскаешься?
Дав волю эмоциям, стукаю Фильфиневича кулаком в плечо. Он ржет. Понимает ведь, что ревную. Привлекая к груди, обнимает.
– Кто твой «папочка»? – рыкает, нахально шлепая меня по заднице.
– Фу, какая пошлость! Хорошо, что я с тобой порвала! – выстреливаю, отталкивая его, но спектакль проваливается, потому как следом прорывается смех.
Димка, конечно, тоже ржет.
А потом… Успокоившись, гипнотизирует взглядом.
– Ты не рвала со мной, – тянет с расстановкой.
Я квакаю, прекращая хихикать.
И абсолютно невпопад толкаю:
– Угу.
Ни «нет», ни «да». Нейтрально. Вроде бы.
– Мы не расставались, – уточняет Фильфиневич еще строже.
Еще ближе.
– Угу, – повторяю, заторможенно моргая.
– И никогда не расстанемся.
– Угу.
Видели когда-нибудь, как два пьяных человека пытаются вести глубокий разговор? Один в один! Только мы конкретно в этот момент охренительно трезвы.
– Я отпустил. Но ты не ушла, – выдает Дима, смахивая пальцем прядь с моего лба. Я замираю, переставая дышать, но он сразу же убирает руку. Прижимая к своей груди, слегка сминает ткань рубашки. – Ты была здесь, – заявляет внушительно. – А я? – спрашивая, пальцами той же ладони надавливает в районе моего сердца. – Был здесь?
– Конечно.
На этот раз четко. Без попыток отшутиться, увильнуть или спрятаться.
Входим в номер.
Дверь захлопывается, и он меня тут же прижимает к стене. Но дальше… Я действую на опережение – иначе говоря, теряю контроль. Хватаю Фильфиневича за ворот, тяну на себя. Губы находят губы, встречаются языки, и начинается лихорадка. Целуемся, как будто пытаясь вырвать друг у друга долги.
«Полетели штрафные», – звучит в моей голове голосом Димы так четко, словно он реально это сказал.
Отчаянно. На грани удушья. Насыщение не приходит. Вместо него – ломающая позвоночник дрожь, разбивающие мышцы спазмы, глушащий мысли гул.
Фильфиневич срывается на глубину. Нападает без шанса на передышку. Жадно, требовательно, врезаясь с такой силой, что только стоны проходят. В этом бешеном и смятенном терзании ртов нет места осторожности.
Пьем друг друга – губами, языками, зубами, каждым затаившимся нервом. Притягиваемся, пока боль от грубости рук и давления тел не перекрывает голод, даря нам двоим фантастическое счастье.
От него задыхаемся. Снова смеемся. Рассыпаемся.
– Что допустимо? – сипит Дима, сминая платье на моих бедрах. – Все?
Я не могу говорить.
Боже… Ни слова…
– Ты… – выдыхаю, не в силах закончить.
– Я, – шепчет он мне в губы.
– Немедленно… – требую, содрогаясь.
– Что?.. – слышу в его голосе усмешку, но кроме нее присутствует тяжесть.
– Сделай…
– Продолжай.
– …так…
– Как?
– …чтобы я кончила…
– Пальцами? Языком? Членом? – дробит он почти так же резко.
– Членом…
Дима резко втягивает воздух, и я чувствую, как его мышцы напрягаются. Пальцы крепче сжимают мои бедра, а губы почти касаются губ, но сейчас не целуют, мучая, доводят до безумия.
– Ты уверена? — расплавленная сталь его голоса обжигает мое сознание.
– Увереннее не бывает, — бьюсь дыханием о его рот. Извиваюсь, намереваюсь стереть границы между нами. Мешает все – невидимые стены, одежда, кожа. – Зачем я здесь, по-твоему?
– Ложись, – распоряжается совсем другим тоном.
Глухо. Властно. Безапелляционно.
Я радостно киваю. Так опрометчиво действую, снимая платье, будто завтра мне не надо будет в нем же выходить из номера. Отбрасываю и падаю на кровать. Уже когда стягиваю трусы, Фильфиневич врубает свет.
Впиваясь взглядом, хищно хватается за ремень.
– Извращуга… – продолжаю играть.
Стеснения нет, как и сомнений.
Ноги сгибаю в коленях и раздвигаю. Наслаждаюсь моментом, зная и видя, как ему нравится смотреть на меня.
– Я красивая?
Хоть и говорил уже, хочу слышать снова и снова.
Дима это понимает.
– Ты красивая, – заверяет голосом и взглядами подтверждает.
Порочно ласкаю себя – сначала между складок, показывая, сколько там влаги собралось, а после, размазывая ее, натираю соски.
В дверь стучат.
– Это, вероятно, обслуга… – охаю я, не прекращая рукоблудие. – Лед, клубника, шампанское…
– Хочешь?
– После…
– Оставьте у двери, – кричит Фильфиневич, не оборачиваясь.
Все стихает.
И у Димки срывает тормоза. У меня тоже, как только он опускается сверху, сжимает всю, топит в раскаленной страсти.
Атмосфера номера становится живой, хлипкой. Виной тому наши вздохи, стоны, бессвязный шепот.
– Насквозь тебя…
– И я… Насквозь…
В груди активируется что-то древнее, томительное, нуждающееся в освобождении. Но сколько мы не выдаем эту первозданную силу, едва Дима толкается внутрь меня, происходит пожар.
Микроклетки. Микроволокна. Микрочастицы. Все вспыхивает.