На бумаге. В сердцах. И в душах.
– Моя, – говорит Дима.
– Мой, – вторю ему я.
Поворачиваемся к уже ждущим нас Ясмин, Елизару, Катерине Ивановне, Эдуарду Дмитриевичу, всем друзьям.
Принимаем бокал с вином и семь благословений.
– За радость, что наполнит ваш дом! – провозглашают Бойко.
– За дружбу, которая станет опорой вашему браку! – продолжают Чарушины, поднимая свои фужеры.
– За преданность, которая крепче всего на свете! – выкрикивают, салютуя бокалами, Шатохины.
– За силу, которая не даст сломать перед трудностями, – добавляют Саша с Соней.
– За смех, который согреет в самые темные дни! – гремит возмужавший после операций и удачной реабилитации Елизар.
– За вечность, что будет держать вас вместе! – подкидывает жару Ясмин.
И… Твердые, но пробирающие до дрожи голоса пересмотревших вместе с нами свою жизнь Катерины Ивановны и Эдуарда Дмитриевича:
– Да увидеть вам детей у детей своих!
Пьем с Димой из одного бокала. Глоток горечи, глоток сладости – все, что мы разделим отныне вместе. До дна! Опускаем бокал на пол, муж поднимает ногу и, как положено, с силой разбивает стекло.
– Мазаль тов! – взрывается ликованием зал.
Вот теперь мы – семья.
В воздух летят лепестки, конфеты и что-то еще… Я ловлю Димин взгляд и вовсю улыбаюсь ему.
– Мы это сделали, Фиалка, – шепчет он, наклоняясь.
– Ура! – выдаю я, обвивая руками его шею.
Зал подхватывает, но мы уже не слышим.
– Я тебя насквозь!
– Тебя одну, Ли!
Признаемся в любви, целуемся, кружимся, смеемся и пляшем, раскачивая не просто нашу свадьбу, а отвоеванную вечность.
Мы с Димой в центре нерушимого момента.
Финал?
Нет.
Начало бесконечности.
49
Вселенная гаснет.
© Амелия Фильфиневич
Основное празднование разворачивается в том самом саду. Под раскидистыми кронами старых дубов. На пропитанной потом и кровью земле. За столами, которые помнят тысячи тостов, обещаний, признаний и смех всех поколений. В теплом свете гирлянд, ламп и свечей.
Не имеет значения, насколько богаты Фильфиневичи, здесь все те же тяжелые льняные скатерти, та же нарочито грубая сервировка, та же простая еда. Воздух густ от запахов полевых цветов, свежескошенного сена, горячего хлеба, прожаренного на огне мяса, натуральных овощей и фруктов, домашнего вина.
– По молодости я не понимал, что важен не блеск посуды, а руки, которые держат эти бокалы, – именно так начинает свой тост Эдуард Дмитриевич. – Голоса, которые переплетаются в разговорах за столом. Души, что становятся едиными, – звучит мягко, но в глубине улавливается неприкрытая тоска. – Поэтому сегодня мне хочется пожелать вам помнить, что не блюда создают пир. И не вино делает вечер пьянящим. На это способно только тепло. Тепло тех, с кем ты разделяешь жизнь.
Эти слова, словно тоненькие нити неземного волшебства, проникают прямо в сердце.
Греют и обжигают. Одновременно.
Сжимая пальцы на ножке бокала, чувствую, как внутри что-то дрожит. Как нарастает в груди неотвратимое волнение. Как открываются новые шлюзы.
Прикусывая губы, нахожу глазами Диму. Он уже смотрит – пристально, с той особенной силой, что никогда не нуждалась в словах. Слышу молчаливое, но такое мощное: «Мы здесь. Мы вместе. Мы выдержали».
Горло сжимается от этого понимания. От значимости момента. От того, сколько всего мы преодолели, чтобы дойти до этого вечера.
Смаргивая влагу, нахожу Димину руку под столом. Сжимаю так крепко, как только могу.
– Я поднимаю этот бокал за вас, – продолжает Эдуард Дмитриевич. – За дом, который отныне ваш. За ваш союз. За ту любовь, что горит в вас, как свечи этой ночью. Пусть она никогда не гаснет.
Следом по саду прокатываются гулкое «Лехаим!», смех, звон фужеров, короткие всполохи эмоций.
Мы с Димой благодарим его отца, делаем по глотку и, растворяясь в напоре собственных чувств, встречаемся в поцелуе. Нежном. Истинном. Клятвенном. Священном.
Этот поцелуй – грандиозный результат всего того, что нам удалось усмирить, перенаправить, переработать и приумножить.
– Вот же залипли! – гремит сидящий неподалеку Шатохин. – Бойка, че ты там говорил, сколько они продержатся без поцелуев? По-моему, ты кассу срубил!
– Имеют право, – басит Прокурор. – Могут и не разлепляться. Официально.
Мы же с Димой разлепляемся, как выразились парни, когда губы сами собой растягиваются в улыбках.
– Мне нравится, как это звучит, – выдыхает Дима, глядя мне в глаза и проводя большими пальцами по моим скулам.
– Мне тоже, – шепчу я в ответ. – Мне вообще все нравится… Этот день, этот вечер, этот сад…
– Все правильно, – подытоживает Фильфиневич.
– Именно.
Не успеваем мы сесть, съесть по куску мяса, как приходится вставать на второй тост.
– Уф-ф… Что за жара? – протягиваю со смехом, когда из-за стола поднимаются одновременно все друзья Димы.
Семья не по крови, а по прожитому.
– Ну че? – ухмыляется Бойка, оглядываясь на остальных парней. – Продолжаем? – вопрос ради вопроса. Просто задает темп. Вскидывая бокал, уже на нас с Димой смотрит. – За путь! Чтобы он вел только вперед, но не давал забыть, откуда вы пришли! – выдает свой тост.
– За терпение! Чтобы его хватило на характеры друг друга, на трудности и на всех нас, потому что ты в нас, Ли, вляпалась навсегда! – подхватывает на позитиве добряк Чарушин.
– За огонь! Чтобы он пылал в вашем очаге, в сердцах, в глазах и в постели! – громко выкрикивает Шатохин.
– За семью! – завершает Прокурор основательно. – Чтобы ни люди, ни время, ни расстояние не смогли ее разрушить!
– Вай-вай, – толкаю я, пытаясь не расплакаться. – Горячие пожелания от горячих парней! – выкручиваюсь, заставляя всех рассмеяться. И вскидываю свой бокал. – Гип-гип!
– Ура! – как всегда, множественное.
И звон хрусталя взрывает вечер.
Мы выпиваем. Опять же долго не засиживаемся, потому как поднимается Ясмин.
– Я хочу, чтобы вы всегда помнили: есть вещи, что сильнее нас, – говорит она. – Время, что не властно над чувствами. Души, которые всегда находят друг друга. Пусть ваша связь всегда будет такой – вне рамок, вне границ, вне всего, что может ее сломать.
Сердце екает, когда обнимаю ее, нашептывая благодарности.
– Ты – лучшая бабушка… Ты больше, чем мама… Я люблю тебя…
– А я тебя.
Чуть позже к слову рвется Елизар.
– А я просто скажу: пусть у вас никогда не заканчивается время на то, что делает вас счастливыми. И если когда-нибудь в жизни вам вдруг покажется, что все идет не так, пусть кто-то из вас первым вспомнит: «Эй, но ведь мы есть друг у друга!».
Мы с Димой смеемся и выкрикиваем:
– И ты!
А потом… Не сразу понимаю, что происходит. Звездная пятерка, под руководством моего Фильфиневича, снимают пиджаки и выходят в центр площадки.
– О Боги… Всадники Апокалипсиса… – шучу я, всплескивая на эмоциях руками.
Да так и оставляю ладони у груди.
Многоголосый хор, гулкие удары барабана… «Echad Mi Yodea» разрастается словно гром, собирающий силы в небесах. Пронизывает до костей своей древностью и духовной живостью.
Сердце неизбежно набирает обороты.
Парни, тем временем, с самыми серьезными лицами только рукава закатывают. Все пять фигур внушительно вырисовываются в золотом свете гирлянд – нереально не залипнуть. А я еще вспоминаю тот ритуальный танец на Ночи Рода и проникаюсь по полной. Понимаю ведь, что парни сейчас не просто дань традициям отдают, они провожают одного из своих в новый этап жизни.
Взрослый. Ответственный. Главный.
Поэтому это не танец. Это обряд.
Первый хлопок руками, и они опускаются на одно колено, касаясь ладонями земли и беря у нее благословения. Второй хлопок, рывок вверх. Плечи расправлены, головы гордо подняты, руки взмывают к небу. Третий, тяжелые шаги, удары подошвами – властные, как те же раскаты.
Мне реально горячо становится.
Ведь в этих движениях – сила, братство, преданность.
Особенно резко сердце сжимается, когда парни образуют круг, раскидывают руки по плечам друг друга и начинают вертеться, притопывая в определенном темпе ногами.
Этот круг – символ единства, нерушимой связи, судьбы, что впаяна каждому в кровь.
Взгляды твердые. Плечи напряженные. Спины будто из камня высеченные.
Темп ускоряется. Движения становятся резче. Круг сжимается. Последний удар барабана, и давшие неизвестные нам обеты распадаются. Вытягиваются в линию. Застывают, бурно дыша.
А потом… Когда мы начинаем хлопать, широко улыбаются и срываются к столам. Но не для того, чтобы сесть. Каждый подхватывает свою пару. Дима, естественно, меня на руки подрывает. Мое новое платье в разы легче того, в котором я была на церемонии, но все же… Это полет! Юбки рассыпаются, являя камерам тот самый киношный кадр, который операторы всегда ждут.
– Украл! Свою! – горланит Димка со смехом. – Всем остальным: держитесь от этих традиций подальше!
– Засчитано! – кричат ему в ответ между хохотом.
Не знаю, договаривались ли парни с музыкантами, но, как только мы оказываемся на площадке, включается Labrinth «Beneath Your Beautiful».
Фильфиневич опускает меня на ноги. Продолжая смеяться, вместе поправляем мое разбушевавшееся платье. Друзья тоже ржут, пока пристраиваются друг к другу. Наконец, все руки находят свои места, тела сливаются, глаза встречаются, красивая гитарная мелодия растворяется в воздухе, свет становится мягче и время замедляется, позволяя нам разделить самые лучшие чувства.
Покачиваемся в ритме музыки, не отводя друг от друга взглядов.
Дима наклоняется, чтобы коснуться своим лбом моего. Я мягко провожу пальцами вдоль воротника его рубашки.
– Я люблю тебя, – шепчем одновременно.
И усмехаемся, выдыхая друг другу в губы.
Друзья танцуют совсем рядом, но мы их почти не замечаем.
– У нас еще один бесхозный, – бросает Бойка Чарушину.
– Че делать будем? – хохочет тот.
– Никакой он не бесхозный, – ворчит Соня, мечтательно прикрывая глаза на Сашкином плече.
Шатохины кружат активнее всех, успевая напевать при этом слова песни.