Я представил Алахака Ив Лэпторн.
— Я очень хорошо знал вашего брата, — сказал он. — Я был сильно опечален, услыхав о его смерти. И в то же время я был очень счастлив, тем не менее, когда услышал, что ты… — это адресовалось уже мне, конечно, остался жив и вернулся к цивилизации. — Голос его был очень спокоен и преувеличенно мягок. Его родной язык содержал множество оттенков, так что он мог воспроизвести любой природный звук с совершенной плавностью. Он изучил почти дюжину различных языков — три из них человеческие — из вежливости. Факт, что хормонцы выдающиеся лингвисты галактики, был, без сомнения, решающим, определяющим их сотрудничество с Новой Александрией в проекте слияния расовых особенностей.
— Ротгар сказал мне, что у тебя новый корабль, — сказал я.
— И у тебя тоже, — сказал он. — Корабль, о котором говорят здесь, на Холстхэммере. Он уже завоевал себе репутацию.
— Часть кредита принадлежит Хормону, — сказал я. — Ты знаешь о схеме, по которой он заложен?
— Знаю. Но я слишком стар, чтобы разобраться в величии этого плана. По мне, это всего лишь корабль. Я закоснел в прошлом, и я не могу смотреть в будущее таким образом, как это делаешь ты. — Он говорил трезво, и я знал, что это дело огромной важности. Хормонцы не угасают из-за возраста или пошатнувшегося здоровья. У них имеются известные пределы, и они хорошо знают их.
— Для меня удивительно, что хормонцы не принимали участия в строительстве и управлении кораблем, — сказал я. — Кажется, логичнее было делать так.
Алахак вздохнул.
— Людская ревность, — объяснил он. — Вы, люди, преуспеваете в недоверии, которое воспитывает стремление к личному владению и чувства лавочника. Человек не желает вмешательства любого, за исключением своего ближайшего друга, на равных, и он таит сомнения даже о своем друге. Твой корабль — человеческий корабль, мой друг, не хормонский.
Алахак никогда не говорил ничего такого любому другому человеку, кроме меня. Я был удивлен, что он говорит это в присутствии Ив Лэпторн. Не знаю, считал ли он, что она занята лишь созерцанием неба, или манеры его испортились в результате длительного общения с людьми. После всего он, казалось, неожиданно сам приобрел изрядную долю чувств лавочника.
— Где твой новый корабль? — спросил я.
Он глянул в окно.
— Я не вижу его, — сказал он, — но он слишком далеко отсюда, чтобы его увидеть. Он должен быть там, но я сомневаюсь, что это тот корабль, на который я указываю. Порт в эти дни чересчур заполнен. — Он был прав. Я не мог разглядеть его корабль.
— Чересчур заполнен, — эхом повторил я его фразу, когда мы отвернулись от окна и сели за ближайший стол. Он заказал повторную порцию виски, и Ив присоединилась к нам, когда ее принесли.
— Верно, а почему они здесь? — спросил я. — Ведь не все же они корабли «Карадок».
— Корабли «Карадок» глубоко в Течении, — ответил он. — Они знают, где лежат их молитвы, и они охотятся с неистовостью лунатиков. Корабль в ядре, конечно, — почти постоянно в пределах трансформирующейся области, находящейся в повреждении. Их карты Течения хороши, но в тех местах ничего не может быть абсолютно совершенным. Они передвигаются медленно — по необходимости.
— Я слышал, что ты мог быть с ними в Течении, — сказал я.
— Мог бы, — ответил он, — но только по одной причине.
— Причина?
— Ты, мой друг. Я хотел увидеть тебя.
— Сантименты? — спросил я его слегка саркастически. Он покачал головой.
— Чтобы иметь с тобой сделку, — сказал он. — Торговля. Ты взял корабль, чтобы искать "Потерянную Звезду".
— Нет выбора.
— У меня тоже нет, — спокойно сказал он. — И это потому, что я должен навести тебя на цель. Говорят, у тебя чудесный корабль. Он дойдет и вернется обратно. И у меня хороший корабль. Он тоже пройдет достаточно быстро в твоей компании, но назад не вернется. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Ты состарился, — сказал я. — Поэтому здесь Кувио. Для тебя все это важно.