Еще не познакомившись со школой, Алеша относился к ней как к малоприятной неизбежности. Четыре года тому назад мама привела его в начальную школу, двор которой был окружен со всех сторон большими добротными домами дореволюционной постройки. На дне этого колодца, куда никогда не заглядывал луч солнца, детей разделили на группы и перед тем как увести в здание школы, разрешили попрощаться с родителями. Алеша подбежал к маме и она, обняв его, сказала:
– Это, мальчуган, на всю жизнь.
– Что на всю жизнь? – переспросил Алеша.
– Работа.
– Работа – это учеба, так? Только не в этой школе.
– Не надо себя так настраивать, сынуля, так нельзя.
– Я чувствую, будет скучно и неинтересно.
Школа располагалась в пятиэтажном старом доме, занимая три этажа – со второго по четвертый. На первом этаже находилась парикмахерская и булочная, а на пятом – несколько коммунальных квартир. От этой школы в дальнейшем у Алеши не осталось добрых воспоминаний – все было шаблонно, однообразно, и ничего нового для себя в начальной школе он не узнал.
В пятом классе Алешу вместе с группой ребят перевели в новую, только что построенную большую четырехэтажную школу. Здесь одновременно училось очень много учеников – только пятых классов было четыре. Занятия проходили в две смены, причем в каждом классе было по тридцать учеников. Здесь стало интереснее – появились новые предметы: литература, история, география…
Историю школьники изучали по учебнику «История СССР», в которой, например, деятельность Петра Первого или Екатерины Второй сводилась к одной-двум страницам, а Алеша знал, что они создали великое государство. Книги по истории было трудно достать. Однажды ему кто-то дал растрепанный однотомник Соловьева о Петре Первом, книга трудная для чтения, но из того, что он прочитал, многое запомнил. Ему интересна была география – он любил путешествовать по карте… Алешу редко когда вызывали к доске, но ставили в журнал «4» или «5» за ответ с места. Он не спрашивал, почему «4», а иногда даже «3», понимая, что требуются стандартные определения по утвержденному учебнику, а он их не знал. К этим оценкам Алешина мама относилась спокойно, понимая, что они ни в коей мере не отражают его знания, а являются формальными.
Алеша практически не открывал панкратовскую историю, ее дальнейшая экзекуция была доверена школьникам. Однажды объявили, что учащиеся должны принести кисточки, чтобы под руководством преподавателей в учебниках замазать портреты вчерашних всенародных героев: маршалов Блюхера, Тухачевского, Егорова и других… Ребята шумели и веселились, не понимая, что их вовлекают в грязное дело переписывания истории выдергиванием из и без того куцых учебников. Интересы пятиклассников были далеки от шумных политических процессов, обсуждаемых на митингах и собраниях, но о которых молчали в очередях, в трамваях и даже дома в присутствии детей. Власть жестоко карала инакомыслие и даже обсуждение политических процессов вне официальной среды, где могли возникнуть иные, неугодные мысли в эпоху «единства партии и народа».
Однажды Алешу вызвали к доске, и он должен был что-то рассказать о Пушкине. Алеша, увлекшись, прочитал наизусть первую главу «Евгения Онегина» и начал говорить о создании поэмы.
– Алеша, ты отлично прочитал, с выражением, – сказала учительница, – но зачем ты учил эту поэму, она не входит в программу?