– Я не учил. Я ее знаю уже давно, когда еще только начал читать. Стихи такие красивые, как музыка, и запомнились, как музыка, как музыкальная мелодия. Мы же много знаем мелодий, песен. Так же много можно знать и стихов.
С этого урока, запутавшись в слове «пушкиноведы», он заработал прозвище «пушковед», наряду с уже имеющимися. С русским было хуже. В неопределенных наклонениях, повелительных, страдательных, безличных формах, превосходных степенях, причастных и деепричастных оборотах для него терялась красота языка. Язык схематизировался, становился скучным, появлялись правила, которые он не запоминал, и не знал, и делал ошибки. Вот математика, начиная с алгебры, была ему интересна, поскольку в ней одно решение, одно правило вытекало из другого – была логика, которую он не разглядел в грамматике.
Школа вступала в противоречие с его творческой натурой и развивающимся достоинством. В пятом классе он еще не мог, повернувшись лицом к ребятам, громко сказать, что стыдно издеваться над учительницей английского языка, приехавшей из США и плохо говорящей по-русски. На одном из ее первых уроков беснующийся класс кричал, орал, свистел на одну тему:
– Долой американский, давай английский!
У Алеши громко билось сердце, он волновался, но, будучи не в силах остановить буйство класса, просто вышел в коридор. Это был его молчаливый протест.
– Эй, Алешка-пушковед, иди к нам, а то получишь по шее, – орал Сытин, силач и главарь темных сил класса. Может быть, главарем был не он, а сидевший с ним за одной партой Быков, по виду тихоня. Но самым шумным был Сытин. Он быстро подхватывал любую исподтишка затеваемую Быковым «бузу» на срыв урока или прогул перед контрольной. И сейчас возмущались девочки, но их голоса тонули в общем шуме. Кто-то из уборной притащил половую тряпку и забросил ее на плафон лампочки над столом учительницы. Она своим слабым голосом просила успокоиться: «Я буду учить вас великому языку Шекспира, Байрона, Шелли, Диккенса. Слушайте: “I am your teacher. I shall…”»
Пришел завуч. Наступила тишина, а сердце Алеши готово было вырваться из груди. Его переполняло чувство ненависти и презрения к одноклассникам, хотя многие из них были его товарищами, но сейчас и они вместе со всеми унижали маленькую, невзрачную, беспомощную, растерявшуюся учительницу.
– Алеша, в класс! Я спрашиваю всех, в чем дело? Что за издевательство, как это понять? Алеша, я тебя первым спрашиваю, почему ты вышел в коридор и что означает это безобразие?
И Алеша сразу успокоился. Да, было издевательство, но они не понимают, что творят.
– Как все это получилось, не знаю, Алексей Иванович. Но, наверно, нужна разрядка!
– Разрядка?! Садись!
Он осмотрел утихомирившихся учеников, подошел к учительнице, сидевшей у своего стола и на мгновение, дотронувшись до ее плеча, спокойно заговорил:
– В гимназии я изучал немецкий язык и всегда с тех пор с большим наслаждением читаю Гете. А потом сравниваю с переводами на родной, русский. Какая разница! Иногда совершенно другие стихи, совпадающие по теме, но никак не с поэтическими образами, другое звучание. Вам, ребята, этого пока не понять, все впереди. Пока поверьте на слово – интереснее и легче будет жить на свете тому из вас, кто овладеет одним иностранным – а почему одним? – быть может, двумя или даже тремя языками. Какие горизонты откроются перед ним, перед вами. Но для этого надо работать и работать, учить иностранные языки. Эта работа тяжелая, но очень благодарная. Вы будет читать книги, которые еще не успели перевести, а ученые и инженеры узнают о новинках за рубежом. Ребята, я забуду о сегодняшнем безобразии. Когда я выйду отсюда, найдите слова, чтобы новая учительница вас простила и наведите порядок в классе. Вам понятно?!
Выйдя из школы, за углом Алеша увидел Сытина.
– А, Сытин, ждешь меня, чтобы дать по шее, да?
– Соображаешь, пушковед, ты у меня еще и в нос получишь, до первой крови, понял.
– Понял, будем, значит, боксировать.
– Ты – боксер? Ха! Ты хоть понятие о боксе имеешь?
– Имею, видел… в кино. Но какое это имеет значение: бокс так бокс, мне все равно, давай.
Став в позу боксера, подражая Сытину, Алеша от первого же его удара рухнул на спину. Хлынула кровь из разбитого и мгновенно распухшего носа. Было больно и унизительно, но на что иное мог рассчитывать Алеша, который вообще-то никогда не дрался, тем более не боксировал.
– Алешка, ты что, вставай, я же не хотел так, – завопил Сытин и кинулся помогать Алеше подняться. В его дрожащем голосе звучало сочувствие.
– Уйди, Сытин, я сам, – Алеша с трудом поднялся. Его пошатывало.