Наконец оказываюсь в безвыходном положении, где полочка метра на полтора прерывается участком гладкой стены. На скалах щель такой ширины можно перепрыгнуть. Но с полочки на полочку прыгать не станешь! К счастью, примерно на середине гладкого участка, на полметра выше уровня моей головы торчит из стены небольшой выступ. Можно попытаться сделать «маятник». Повернуться лицом к скале, благо, полочка достаточно широкая, подойти к самому ее концу, вытянуться в струнку и, прижимаясь к стене, начать падать. В падении схватиться за выступ и оторвать ноги. Качнувшееся тело перенесет их на вторую полочку. Затем оттолкнуться руками от выступа и таким образом перебраться через разрыв. Ну а если ноги не достанут до продолжения полочки? Повиснешь на этом выступе! Долго не провисишь, а помощи ждать неоткуда. Внизу по шоссе гуляют люди — сегодня праздник. Но какой от них толк? Они даже видят меня, приветливо машут руками, что-то весело кричат. Для них это развлечение — человек на стене. Наверное, скалолаз какой-то. Знает, что делает! А что мне делать? Все другие пути испробованы. Всюду полная «безнадега». Решаюсь на «маятник». К счастью, все проходит благополучно. Можно продолжать поиски спуска. Снова начинаю лавировать между полочками. Постепенно снижаюсь. Начинает смеркаться. Проклятый спуск длится уже четыре часа (50 метров!). Наконец, живой и невредимый, достигаю уровня шоссе. Спасен!! Отправляюсь на поиски рюкзака. Он где-то в кустарнике, растущем у подножья стены. Стало совсем темно. Найти не могу. Черт с ним — доеду на попутных до Ялты, а завтра утром вернусь сюда. Выхожу на шоссе. Один за другим проезжают ярко светящиеся автобусы с отдыхающими — возвращаются из праздничного Севастополя. Голосую. Никто не останавливается. Легковушки — тоже. Вот сволочи — видят же, что человек в беде! Потом соображаю: на мне все разодрано о скалы — и майка, и шорты. Наверное, принимают за пьяного. Делать нечего, пойду пешком. До Ялты километров тридцать. Потихоньку к утру дойду...
Иду, не оборачиваясь, не обращаю внимания на автобусы. Вдруг — скрип тормозов, рядом со мной останавливается такси с пассажиром. Водитель спрашивает: «Что случилось? Вижу, идет человек в разорванной одежде, но не пьяный, не шатается». Объясняю, что и как. Говорю, что денег у меня нет — остались в рюкзаке. «Садись, — говорит, — подвезу без денег». И вот я на турбазе. Переодеваюсь и выхожу на набережную. Праздник! Полно гуляющих. Справа, в море, украшенные разноцветными огнями корабли. Слева — гирлянды цветных лампочек и музыка из ресторана. Смотрю то направо, то налево. Красиво! Любуюсь. Меня переполняет радость, что вырвался прямо-таки из лап смерти. А поделиться не с кем. Иду на почту и даю жене следующую телеграмму:
«Хожу живой. Верчу головой.
Очень приятно, хоть вам непонятно».
Через день возвращаюсь в Москву. Встревоженным голосом Лина еще с порога спрашивает: «Что там с тобой стряслось?» Приходится во всем признаться. Выслушав мой рассказ, жена говорит:
— Ты же столько раз твердил, что с горами не шутят!
— Но какие это горы?
— Сорвался бы со стены, узнал какие!
Она права. С горами легкомысленно шутить нельзя. Ни с какими!
Глава 10. На дальних подступах к науке
Оттепель
После смерти Сталина и избрания Хрущева Председателем Президиума ЦК КПСС (1953 г.) в стране наступил период некоторого оживления неофициальной общественной активности, названный «оттепелью». Он длился недолго — примерно до конца 50-х годов. Толчком к освобождению от обязательной коммунистической идеологии и постоянного подспудного страха, на котором базировался тоталитарный режим, послужил доклад Хрущева на XX съезде КПСС (февраль 56-го года) о преступлениях Сталина. За ним последовало массовое освобождение политзаключенных из сталинских концлагерей.
Наименование этого периода связано с опубликованием в 54-м году небольшой повести Ильи Эренбурга «Оттепель». В ней нет никаких политических мотивов, кроме одного «небольшого» умолчания. В начале повести упоминается только что начавшееся «Дело врачей-отравителей». А буквально через несколько страниц один из персонажей с удовлетворением, но тоже вскользь, упоминает, что обвинения врачей были ложными. Между этими двумя упоминаниями лежит смерть Сталина. Но об этом в повести нет ни слова!