Это он, Эрнст Тельман. Здесь они его зверски убили незадолго до конца войны. Боялись. Как огня его боялись. Ведь за ним — вся честная Германия.
У кого-то нашелся букетик цветов. Всем роздали по цветочку. Фрау Эрне достался алый тюльпан. Положили цветы. Фрау Эрна положила последней: Эрнст Тельман так любил этот алый цвет.
Медленно, словно с похорон, возвращались к проходной. Каменная, булыжная мостовая. Каждый шаг по ней отдавался в висках. Слева — забор, колючая проволока. По проволоке пропускали электрический ток. Прикоснешься — убьет. На углах — сторожевые вышки. На вышках — пулеметы. Пойдешь к проволоке — без предупреждения летит в тебя свинцовая очередь. Валит с ног.
А это что за яма? Недалеко от лагеря. Эрна облокотилась на каменную ограду. Котлован несколько метров в глубину, широкий, круглый. Стены выложены гладким камнем. Попадешь в котлован — не выбраться, как ни старайся.
Эсэсовцы придумали эту яму для потехи. Сюда приводили «провинившегося», бросали в котлован.
Ах, несчастный, несчастный! Что же он сделал, чтобы заслужить такую кару? Ничего, говорят, не сделал. Просто не успел по команде подняться утром с нар. И вот его участь — котлован, глубокий, широкий. Каменные скользкие стены и.... вылезший из норы в стене огромный бурый медведь, голодный, разъяренный.
Поднявшись на задние лапы, медведь с ревом идет на узника, подходит все ближе и ближе. Вот он уже в одном шаге от пленного, оскалил свою пасть, щелкнул зубами... И человек, собрав силы, метнулся от зверя в сторону. Бежит по кругу-котловану, спотыкается, падает, встает и опять бежит. Бросается на гладкую, скользкую стену, хватается пальцами за еле заметные выступы, беспомощно съезжает вниз, ломая ногти, из-под которых брызжет кровь.
И опять разъяренный медведь перед ним. Он, кажется, дышит ему в лицо, хохочет, рычит: «Попался, рус!» Человек в исступлении поднимает глаза вверх: нет, это не медведь дышит ему в лицо, не он хохочет над ним. Это там, над головой пленного, у ограды котлована, стоят эсэсовцы, забавляются, орут: «Ату его, Мишка, ату!» И пленный, в какой уже раз, с обезумевшими глазами снова бежит по замкнутому кругу котлована, опять бросается на каменные стены, скользит по ним, обдирая до костей окровавленные пальцы, падает на бетонный пол, встает, бежит, падает и снова бежит... А сверху несется пьяное: «Ату его, Мишка, ату!»
«Ату?! — кричит вдруг в отчаянии пленный. — Ату, гады, орете?! Нате-ка, выкусите!» — И, повернувшись, он идет навстречу зверю...
— Мама, мамочка! — затрясла Бригитта за плечи фрау Эрну. — Не надо больше, не надо! Мне страшно, мама, страшно!
— Погоди, дочка, — Эрна обняла Бригитту. — Ты представляешь, оказывается, очень сильный был этот русский. Шагнул навстречу медведю, схватил его за шею и начал душить. Понимаешь, начал душить. Охранники, конечно, притихли от неожиданности. Сколько людей бросали в эту яму, а такого еще не видали. Медведь, потешась, разрывал несчастных в клочья. А тут, гляди-ка, вцепился русский в зверя и душит. Захрипел, говорят, медведь-то. Слюну пустил. Еще немного и капут бы ему.
— И что же, мама? — спросила притихшая Бригитта.
— Один эсэсовец не выдержал. Выстрелил в русского. Напугался, гад. Ведь на весь лагерь могло разлететься — русский медведя задушил. Чего доброго и до охраны, мол, доберутся.
— Какой человек, в самом деле, мама! — сказала Бригитта и потянула мать за руку. — Пойдем потихоньку. Я вся дрожу.
Возвращались той же дорогой, мимо причала для лодок, поваленного дуба с гнездом на вершине кроны. Из-за леса медленно поднималась туча. Временами ее перечеркивали яркие змейки-молнии. Где-то далеко-далеко гудело небо, гремел гром.
— Смотри, даже кувшинкам страшно, прячутся, бедняжки, — сказала Бригитта.
— Это они на ночь, дочка, встанет солнце — опять расцветут.
— Скажи, мама, как же могло так случиться: Гете, Шиллер и... Бухенвальд? А? — Бригитта остановила мать, тревожно посмотрела на нее.
Прежде чем ответить, фрау Эрна немного подумала. Не только ее дочь волновал этот вопрос. Люди часто спрашивают: как же это могло случиться?
— Фашизм, девочка, всему виной, — твердо сказала фрау Эрна. — Опутал умы людей черной паутиной. И вот Бухенвальд, Освенцим, Майданек... Тогда и Гете и Шиллер горели в кострах. Ты об этом знаешь.
Они вышли на свою улицу. Стемнело. Зажглись уличные фонари. Свет от них падал на лохматые кроны старых лип, растущих по обе стороны улицы, и листья деревьев, трепеща на ветру, отливали холодным серым блеском.
— Вот и наша обитель, — сказала Эрна, остановившись у подъезда дома. — Пойдем ужинать или еще подышим свежим воздухом? Кажется, идет гроза.