— Сибелиус, — рассказывал Д. Кабалевский, впервые встретившийся с маститым композитором еще в 1947 году, — хорошо знал Чайковского, Брамса, Грига, Бузони, встречался с Горьким, внимательно следил за творческими достижениями Глиэра, Прокофьева, Шостаковича… Он очень любил молодых талантливых музыкантов. Я встречался с ним и когда ему уже было почти 90 лет. Запомнились высокий лоб, глубоко сидящие глаза, в которых искрился живой огонек. Он держался прямо, в движениях и походке не было ничего старческого. И всегда жил не прошлым, а настоящим…
Любуясь синеющим в предвечерней дымке лесом, я думала о том, как неразрывно связаны эти образы северной природы с музыкой Сибелиуса, глубоко поэтичной, мелодичной и национальной. Вспомнила я в тот момент и слова художника Алваре Аалто: «Всякое произведение искусства, как и человек, рождается на национальной основе. И если оно чего-нибудь стоит, то становится интернациональным, общечеловеческим. Конечный результат творения искусства всегда шире, чем его происхождение, и в то же время они существуют одно рядом с другим».
…На моей даче в Архангельском хранятся две игровые клюшки с автографами лучших хоккеистов мира 70-х и 80-х годов. В минуты отдыха я любуюсь ими еще и потому, что сделаны они в Финляндии, стране, с которой у меня связаны самые лучшие воспоминания.
Так издавна называют свою родину корейцы. За пять визитов в Северную Корею — и все весной — мне не удалось почувствовать эту утреннюю свежесть, что бывает в этих краях перед изнурительным дневным летним зноем. Аборигены утверждали, что именно в жаркие дни утренняя прохлада всегда дышит необыкновенной свежестью.
Отправляясь в Пхеньян на крупнейший международный фестиваль музыки и танца «Апрельская весна», учрежденный в 1982 году, не думала не гадала, что наш Государственный академический русский народный ансамбль «Россия», с которым я выступала, четыре раза кряду станет первым среди десятков известных зарубежных коллективов из Европы, Азии, Северной Америки. Овациям многотысячной аудитории, казалось, не будет конца. Публика стоя приветствовала нас, приходилось на бис увеличивать и без того насыщенную программу. Четыре кубка, отделанные серебром с позолотой, творение рук местных ювелиров, хранят память о победах, ставших теперь достоянием истории.
Находясь в Пхеньяне, я не изменила своему правилу — осмотреть достопримечательности, сокровища культуры. О древней истории Кореи рассказывают многочисленные памятники архитектуры на горе Моранбон в центре Пхеньяна. Запомнились красота Алмазных гор Кумгансан, водопада Куренян, озера Санильпо, Долины тысячи видов и прекрасные ландшафты, открывающиеся взору с вершины горы Манмульсан…
Три раза я встречалась с Ким Ир Сеном в его резиденции в Пхеньяне. Корейский лидер поразил эрудицией, превосходной, несмотря на преклонный возраст, памятью, глубокими познаниями в истории и культуре разных народов. Как мне показалось, он в большей степени мыслил образами и понятиями, заимствованными у нашей идеологии еще со сталинских времен, и, видимо, сведения и знания, почерпнутые и приобретенные им во время пребывания в Советском Союзе, навсегда закрепились в его сознании и наложили отпечаток на формирование мировоззрения.
При первой встрече с главой государства Северная Корея, точнее, в первые минуты ее я чувствовала себя несколько настороженно, но, глядя на его улыбающееся лицо, скованность быстро улетучилась. Не касаясь политики, в которой, признаться, не ахти как разбираюсь, я начала разговор об искусстве. Я знала, что корейский вождь увлекался поэзией, литературой, музыкой, обладал абсолютным музыкальным слухом, как, впрочем, и подавляющее болынршство корейцев. Он писал пьесы, по его одноименным произведениям были поставлены оперы «Море крови» и «Цветочница», пользующиеся в Корее широкой популярностью.
— Цель искусства, — говорил Ким Ир Сен, слегка прищурившись и все с той же широкой улыбкой на лице, — если говорить о драматическом или музыкальном театре, это привести сценическим путем широкую публику в состояние такого волнения, при котором человеческая душа будет более сильной, чуткой, более совершенной. Нужно, чтобы каждый зритель чувствовал, как сам театр глубоко взволнован и искренен, что театр его, зрителя, не развлекает, а воспитывает в самом лучше смысле слова. Подлинное воспитание или самовоспитание должно доставлять ни с чем не сравнимое наслаждение, которое концентрирует наши силы и организует их. Если спектакль, или песня, или оркестр действительно осветит и согреет умы и сердца сотен тысяч, тогда можно считать это настоящим искусством, творчеством. Что значит хороший оркестр? Тот, который играет западную классику, или тот, что имеет склонность лишь к национальной музыке? Хороший тот, что не играет плохой музыки; сквозь который партитура не просвечивает, а в звучаниях которого она находит свое подлинное характерное бытие.