Трудно мне далась песня «Как нас Юра в полет провожал». Долго искала свою интонацию затаенного рассказа о скорби, о боли утраты, но не хотела приближать эту песню к реквиему, столь противоречащему самой натуре Юрия Гагарина.
Едва начала «Смоленскую дорогу», как увидела в четвертом ряду молодую женщину в черном. Казалось, горе так и застыло на ее лице. Валя Гагарина… Не помню, как допела: «И светлая могила у древнего Кремля…» Слезы душили меня, сжимали горло. Спасло, наверное, то, что многие в зале, не стесняясь, плакали.
В этой песне мне слышится протест самой Земли, потерявшей сына и теперь неохотно принимающей его в свои объятия. Скорбит Земля, и мать Россия отдает бесстрашному открывателю и пионеру свою нежность.
А венчала программу жизнеутверждающая маршевая песня «Созвездие Гагарина» — зажигательная, темпераментная, полная света, устремленная к звездам.
Гагарин… Его именем называли новые цветы, улицы, города, корабли. В его честь выбивали медали, ставили монументы. «А дети на свете играют в Гагарина. Значит, ты на планете живешь!»
Нередко выступала я и у моряков.
Это было во второй мой приезд на далекую от Москвы землю. Выступления подходили к концу, кроме того, я простудилась и уже собиралась вылетать домой. Но мне позвонили из штаба округа и попросили задержаться на один день, чтобы выступить перед моряками подводной лодки. Хоть я была нездорова и по возвращении в Москву вышла из строя на целых две недели, никогда не жалела, что согласилась.
Для меня общение с подводниками оказалось настоящим праздником. Я познакомилась с людьми особого мужества, бесконечно преданными морской службе, — совсем юными курносыми первогодками и их командирами, немногим старше, но уже бывалыми моряками.
Вглядываясь в их лица, спрашивала:
— Откуда вы такие взялись? Кто привил вам такое упорство? Ведь каждый день службы в этих условиях требует огромной выдержки и напряжения.
И мне, взволнованной, отвечали спокойно:
— А у нас здесь все такие. Край суровый. Слабые духом, если случайно попадут сюда, не задерживаются, остаются только самые крепкие. Короче, настоящие люди.
Нужно было видеть, с каким сосредоточенным вниманием слушали подводники наш концерт, словно боялись пропустить хоть единое слово, единую ноту. Каждая песня принималась на ура. А когда я запела песню камчатского моряка Мошарского, в которой есть такие слова: «Поверь, быть, право, нелегко женою моряка», — их лица расцвели улыбками.
Меня провели по лодке, показали красный уголок, где я с радостью обнаружила и собственные пластинки, — отправляясь в многодневные океанские походы, оберегающие нашу безопасность, моряки берут их с собой, чтобы, как они говорили, «не чувствовать себя в отрыве от Родины».
В заключение перед строем личного состава мне вручили бескозырку и удостоверение о присвоении звания почетного матроса. Тогда же я пообещала «напеть» пластинку специально для воинов Армии и Флота.
Вскоре мой напетый «гигант» отправился бороздить воды Мирового океана, став спутником громадной подлодки, на борту которой я обрела стольких дорогих моему сердцу друзей.
Что такое воинская дружба, я поняла, понюхав пороху в Афганистане осенью 83-го. «Афганский поход» ничем не отличался от настоящей войны, и памятуя о том, что солдат без песни не солдат, я согласилась на эти опасные и тяжелые гастроли.
Тридцать четыре концерта с ансамблем «Россия» за две недели под грохот разрывов бомб и свист «эресов» — дальнобойных реактивных снарядов — в Чертогане, Панджшере, Джелалабаде, Гардезе, Файзабаде, Пагмане… Такое не забывается. На всю жизнь запомнился и Кабул, смрадные зловония его трущоб и поднебесная лазурь минаретов, зелень восточных садов, вопли муэдзинов и ненавидящие взгляды из-под чалмы… Недалеко от аэропорта на моих глазах рухнул на жилой глинобитный дом самолет, подставивший свой зелено-серый бок с афганскими эмблемами под стаю «стингеров». Душераздирающие крики, плач, стенания… Командир вертолетного звена, усатый майор с двумя боевыми орденами на груди, предупредил, когда мы с мужем забирались на борт одной из машин, чтобы отправиться на очередной концерт: «Полет небезопасен. В узком русле сухого ручья, над которым будем пролетать, орудуют моджахеддины. Всякое может случиться». «На все воля Божья», — отвечала я, усаживаясь на узкую зеленую скамейку.
Летим. Внизу серое месиво предгорья, горчично-желтая муть атмосферы до самого горизонта, длинные огненные росчерки летящих в стороне снарядов. И вдруг вертолет начал раскачиваться, завибрировал, послышались глухие удары — один, второй, третий…