Такие мои скупые познания об Австралии еще больше подогревали интерес к этой удивительной земле.
…Пройдя над величественными и холодными массивами Гималаев, Индией, Бенгальским заливом, мы добрались до Рангуна. Оттуда самолет взял курс на Дарвин, где, изменив направление на Мельбурн, стал пересекать австралийский материк с севера на юг почти в самом центре. Пальмовые рощи и тропические леса полуострова Арихемлэнд скоро уступили место коричневым пескам пустыни Арунта. За ней, отделенной от центральной низменности невысокими горами, ландшафт резко изменился — все буйно зеленело. Среди бескрайних лугов можно было рассмотреть мелкие серые точечки: это паслись овечьи стада, создавшие Австралии славу всемирного поставщика шерсти.
Чем ближе к Мельбурну, тем чаще стали появляться поселки и города с дымящимися трубами, потянулись железные и шоссейные дороги. «Как в Европе или Северной Америке», — подумала я.
Мельбурн встретил нас огромными щитами с экзотической рекламой: «Только в Австралии вы увидите самые мощные эвкалипты в мире, только здесь сможете любоваться уникальными животными — кенгуру, ехидной, сумчатым медведем коала. В прибрежных океанских водах вас ожидает встреча с акулами».
Но мы-то приехали на «зеленый континент» не как туристы, и думалось совсем о другом. О том, как выйдешь на сцену, как примут, поймут ли, оценят.
И вот премьера.
За несколько минут до начала заглянула в зал — какая там публика? В партере рассаживались мужчины в строгих черных смокингах, многие с тростями в руках, лица надменные, невозмутимые, на них словно написано: ну-с, посмотрим, чем вы нас собираетесь удивить! Женщины в длинных вечерних туалетах, в мехах. Импресаррю назначают весьма высокую цену за билеты, поэтому позволить себе пойти на премьеру зарубежных гастролей может далеко не каждый.
Из солистов я выступала первой. Вышла, поклонилась. Почувствовала сразу, как наставили на нас бинокли и лорнеты: изучают, в диковинку, поди, домры да балалайки, владимирские рожки!
Запела сначала задушевную «Ивушку», потом искрометный «Снег-снежок» Григория Пономаренко, в самом конце — «Рязанские мадонны».
В Москве убеждали меня — австралийцам подавай только старинную народную песню, ничего нового они не приемлют. И вот «Рязанские мадонны» на подмостках Мельбурна — рискованный эксперимент!
Оркестр вступил первыми тактами, я вся мобилизовалась, будто изготовилась к поединку с этой «застегнутой на все пуговицы» публикой. Запела и мысленно перенеслась на Родину, на Рязанщину, где живет героиня песни. Хотя зрители не знали нашего языка, я все равно хотела заставить их понять, о чем пою.
Я увидела, как замелькали носовые платки, услышала всхлипывания. Реакция зала передалась мне, и финал песни я спела с большим эмоциональным подъемом.
После концерта меня попросили встретиться с группой зрителей. Это были респектабельные господа с женами и детьми. Они принесли гигантскую корзину алых роз (там не принято вручать цветы на сцене) и представились. Правительственные чиновники, преподаватели университета, бизнесмены. Им хотелось знать, что означает указанное в программе название этой песни — «Рязанские мадонны».
— Наш поэт Анатолий Поперечный, — сказала я, — воспользовался образом мадонны, чтобы запечатлеть подвиг русской женщины в минувшей войне.
— А почему мадонна называется рязанской?
— Рязанщина — одна из областей России. В войну очень пострадала. Там осталось много вдов, сирот…
В зарубежных поездках часто приходится выступать в роли лектора-пропагандиста. Убеждать, рассказывать, растолковывать. Вот и тогда я рассказала, что героиня этой песни — юная мать, «солдатка в двадцать лет», что это прямо-таки социальная категория женщин, появившаяся во время войны. Мои собеседники попросили пропеть вполголоса эту песню еще раз. Они слушали, затаив дыхание, стараясь уловить смысл незнакомых им русских слов, из которых складывался обобщенный образ женщины России.