— Маринк, — голос её прошёл через тонкую перегородку как через марлю. — Ты чё? Тебя ж раньше слышно вообще не было.
Я лежала на своём диване, смотрела в трещину на потолке и понимала: вот оно. «Донорка» была не тихая, она была вообще никакая. Любая моя нормальная реакция взрослой женщины с этого момента — это уже аномалия. Жанка вот уже заметила. Завтра заметят на кафедре, послезавтра ещё кто-нибудь.
Надо как-то аккуратнее,., Не уходить полностью в роль серой мышки, поздно уже ; я ведь и так наследила, но и не выпрыгивать из штанов.
Где-то около двух гости наконец ушли. Жанка бухнулась лицом в подушку и сразу же засопела.
Я выползла на кухню. Чайник засвистел натужно, как будто простуженный. Я насыпала в кружку «Любимая внучка» две ложки «Нескафе Классик», залила кипятком, и встала у окна.
Улица Республики. Двенадцатое (или уже тринадцатое) марта, две тысячи пятый. Жёлтый фонарь, под ним пятно мокрого снега, и кошка идёт через двор так уверенно, будто бы у неё там назначено.
Я отпила. Вкус был ровно такой же, что и в первый день. Привыкания так и не случилось. Ну и ладно.
Тут-то меня и накрыло.
Алиса.
В моей прежней жизни она родилась в две тысячи шестом, в августе. Отец — Дима, вертлявый такой, говорливый, я познакомилась с ним на стажировке в «Останкино» весной две тысячи пятого. Через две недели, по-хорошему, я туда должна уехать.
«Должна» — это в той версии, где я Вероника Кустова, выпускница московского журфака, с папиными связями и маминым английским.
А тут я Марина Вершинина из Тюмени. Тюменскую отличницу в «Останкино» на стажировку никто не звал и не позовёт. Это значит, что не будет апреля в общаге на Аргуновской, не будет Димы с его дурацкой чёлкой, не будет той ночи на пятом этаже, не будет беременности…
Хотя… почему не будет. Если в этой параллели есть та я, то вполне возможно, что именно Вероника Кустова сейчас собирается на стажировку и все, что я сейчас вспомнила произойдет. Только не с Маринкой, а Вероникой. И я повлиять на это никак не могу.
Я просто стояла и дышала, пока меня не отпустило.
Тринадцатое. Улица Герцена, пятьдесят пять.
Никакой «Лиги ставок», разумеется, там и в помине не было. На двери жилого девятиэтажного дома, между «Продуктами 24» и парикмахерской «Светлана», висела табличка из оргстекла: «Спорт-Лидер». Окна в матовой плёнке, на входе мужик в чёрной куртке и с лицом, которому я не доверила бы даже сдачу от ста рублей.
Он лениво скользнул по мне взглядом и не пошевелился. Я зашла внутрь.
Внутри был полумрак. Телевизор «Sony» висел в углу, на нём шёл хоккей, комментатор хрипел про какой то «опаснейший момент». Три мужика лет за сорок, в свитерах и кожанках, и один молодой совсем, в сине-белом «адидасе» с тремя полосками. Все четверо повернулись ко мне совершенно одинаково.
Ну да. Заблудилась, девушка?
Я не стала им ничего объяснять. Просто прошла к стойке, взяла бумажный бланк, изучила линию.
Футбол, футбол, и снова футбол. Хоккей. Бокс. Теннис мелким шрифтом, Australian Open уже как кончился, дальше Indian Wells уже идет. Шарапова. Я её помнила наизусть до восьмого года. Федерер, Надаль, который ещё толком и не Надаль. Формула-1, Индианаполис, июнь, шинный скандал. Куча всего, на чём местные мужики в кожанках совершенно не разбираются и потому коэффициент задирают.
Не футбол. Футбол — это их территория, аналитиков там как грязи. Моё — экзотика.
Хоккей я выбрала из жадности и осторожности одновременно. Россия — Канада, товарищеский, я этот матч помнила по архиву, мы как-то делали репортаж к десятилетию. Счёт, забившие, всё это.
— Пятьсот на основное время, — я положила деньги на стойку. Почти все наличные «донорки», осталось лишь три смятые сотки.
Тётка за стойкой, средних лет, с обесцвеченной чёлкой, приняла, даже не взглянув мне в лицо. Бланк, печать, корешок мне в руку.
— Через два часа подходи, девочка.
«Девочка». Я едва не фыркнула вслух. Девочка, ага, конечно.
Я гуляла эти два часа по Герцена туда-сюда. Купила в киоске «Ролтон» с курицей за восемь рублей, погрызла его всухую, как семечки. Тело-донорки это очень даже одобрило.
Когда я вернулась, на «Sony» уже шла какая то другая трансляция. Тётка с чёлкой подняла на меня глаза, сверилась с бумажкой, отсчитала мне купюры.
Тысяча двести.
Семьсот рублей чистыми. По московским меркам — это обед на одного без десерта. По местным же, у меня в кармане лежала, считай, целая неделя сытой жизни.
Главное было даже не это.
Главное было то, что хоккей у меня совпал. Россия выиграла так же, как я и помнила, и шайбы зашли так же, как я помнила. Значит, какая-то часть этой реальности всё-таки лежит в той же самой канаве, что и моя. Не вся целиком, но какая-то часть. Можно, в общем, работать.