Только до мая надо как-то ещё дожить. И, хотелось бы, дожить с капиталом, а не с пустыми карманами.
Три тысячи в месяц с репетиторства — это в плохой месяц. Четыре — в хороший. А на ту самую ставку, которая в Стамбуле перевернёт мне всю эту новую жизнь, нужно тысяч пятнадцать минимум, иначе и кэф не отыграется как следует, и риск, в общем, не оправдает себя совсем. Вечером Жанка вернулась, бросила сумку прямо в коридоре, сорвала с себя сапоги и плюхнулась на табуретку.
— Маринк, ну я просто труп, честно. У меня курсовая по истории, я её, представляешь, даже открыть не могу, мне прям физически плохо становится.
Я подняла глаза от Котлера.
— Жан. А у тебя у однокурсников родители есть?
— В смысле «есть»? Куда ж им деваться-то, Маринк⁈
— В смысле — с деньгами. Которые своим оболтусам курсовые готовы оплатить из-под полы, лишь бы те, родимые, не вылетели на третьем курсе.
Жанка медленно опустилась на вторую табуретку и уставилась на меня так, будто я при ней корову подоила прямо на кухне.
— Маринк. Ты сейчас, в общем, что предлагаешь-то?
— Ну объявления, Жан. Доска в универе, две общаги, «Форум Тюмени» — есть же там раздел «Услуги».
— Есть, ага, есть.
— Вот туда и пиши. «Курсовые по гуманитарным. Срок — неделя. Качество — гарантия». Цена — две, три тысячи, по объёму и по сложности.
Жанка медленно расплылась в улыбке от уха до уха.
— Маринка, ты что, реально головой ударилась? Когда это, а?
— На прошлой неделе. И, по ходу, очень даже удачно ударилась, честно говоря.
К концу недели у меня уже лежало пять заказов — журналистика, культурология, две по русскому языку и одна по педагогике. Я делала каждую за два вечера, не больше. Для меня курсовая по журфаку две тысячи пятого — это, ну, как смску подружке написать, не сложнее. Пусть и длинную. Структура в голове, источники в голове, обороты подгоняю под уровень троечника, чтобы препод, не дай бог, не подавился чем-нибудь умным.
К двадцать четвертому марта в моём кармане лежали восемнадцать тысяч рублей. На кухне у нас стоял новый чайник — не свистулька-инвалид, а нормальный, со спиралью, «Скарлетт». Турка с рынка, медная, гранёная, за триста двадцать. Молотый кофе, не «Нескафе Классик», а нормальный, из развесного в «Пятёрочке». На моих ногах — ботинки за две двести, кожзам, но приличный такой, не позорный совсем.
Жанна, разумеется, всё заметила. Иначе бы это была и не Жанна вовсе.
— Маринк. — Она сидела за столом, держала кружку обеими ладонями, как замёрзшая. — Ты что, спонсора себе нашла, признавайся, давай уже.
[Зависть лёгкая], [любопытство высокое] — в висок ткнуло коротко и тупо. Спасибо, тег, я и сама догадалась, в общем-то.
— Жан. Ну какой спонсор, господи. Курсовые я пишу, я ж тебе говорила сто раз уже.
— Курсовые столько не приносят, Маринк, не ври.
— Приносят, если родителям продавать, а не студентам.
Она помолчала, отпила, потом тихо так:
— Маринк, ты прям другая какая-то стала. Не пойму даже какая.
— Выспалась, Жан. Я ж тебе говорила, первый раз за пять лет нормально выспалась.
Я налила ей вторую кружку, не торопясь, и достала из пакета новый коврик в ванную — пушистый такой, синий, с противоскользящей основой. Кастрюлю на четыре литра, эмалированную. Шторы плотные, чтобы свет жёлтого фонаря не лез по ночам в окно.
— Это нам с тобой, Жан. Праздничное обновление, так сказать, общего хозяйства.
Жанка подобрела на глазах, прямо вот распустилась как цветочек. Она ж болтушка; а тебе нужна соучастница, Кустова, а не сплетница на каждом углу. Запомни себе это и не забывай.
Ночью, когда Жанка засопела в подушку, я тихо перебралась на кухню и села за её старенький «Самсунг». Открыла Word, новый файл. Поставила пароль — «marina2026». Для две тысячи пятого, надо сказать, это вообще крепость неприступная, а для меня самой — детская считалочка, ну да другой тут и не нужно, в общем-то. Записала спортивные события до конца года, технологические даты, имена, курсы валют — свои, не местные, на сверку через год. Последняя строчка за март ушла в файл как-то сама собой, я её даже не обдумывала:
«В этом мире нет ВКонтакте и в помине. Дуров занимается переводами. Ниша свободна. Не сейчас, но позже — это может стать ключом».
Сохранила. Песочные часики покрутились свои честные двадцать секунд, я смотрела в монитор и улыбалась пустой кухне, как дура какая-то.