Потом на сцену вышла небольшая и слегка скованная девушка с тетрадным листочком. Она читала стихи собственного сочинения. Рифма «любовь — кровь — морковь» прозвучала без какой-либо иронии и с искренним чувством. Олеся рядом тихо хрюкнула, зажав рот ладонью. «Маринк, морковь — это смело», — шепнула она мне в ухо. «Это поэзия, Олесь, не суди».
Третья пара была, пожалуй, хуже всех остальных. Что именно они пели я так и не поняла. Ведущий постоянно путал текст, его партнёрша смотрела в потолок с тем скучающим и безразличным видом, с каким обычно ждут автобус на остановке в комфортную погоду и уличную температуру. Кто-то из задних рядов громко засмеялся. Олеся уже не скрывалась, а просто медленно и выразительно морщилась.
И тут у меня что-то резко щёлкнуло. Где-то в области груди, где двадцать лет профессионального перфекционизма сидят, аккуратно сложив руки, и терпеливо ждут. В конечном итоге они больше не хотели ждать.
Я встала. «Маринк?» — Олеся потянулась было за мной следом, но я не ответила. Прошла сразу к «Ямахе», осторожно сгребла с неё несколько брошенных сумок прямо на пол, одна упала на пол с громким грохотом, кто-то даже растерянно ойкнул. Я нашла кнопку питания, которая была слегка заевшей и включила инструмент.
Инструмент в целом был неплохой. PSR-550, для две тысячи пятого вполне приличная машина. Синтезатор загудел, подсветка клавиш слегка задрожала. Я тронула регулятор громкости, прогнала пальцами по октаве, строй нормальный, педаль на своём месте. Пальцы легли на клавиши раньше, чем я успела сообразить, куда именно их класть.
Голова помнит, она всегда знает что нужно делать раньше тела.
Первые аккорды пошли сами собой. Зазвучала мелодия, которую одна известная исполнительница запишет только лишь в две тысячи шестом, а здесь её в настоящее время не существует, она пока абсолютно ничья. Просто красивая и никому незнакомая песня.
Голос подвёл сразу. Связки у Маринки были нетренированные и дыхание довольно заметно сбилось уже на второй строчке, а на высокой ноте я и вовсе чуть было не сорвалась. Но мелодия шла, аранжировка и эмоциональная подача тоже, всё таки десять лет домашней студии и уроки вокала у тщательно подобранного педагога — это никак не стирается, даже если ты в чужом теле и связки чужие.
Я пела про потерю. Не Маринкину потерю, а мою. Пела про Алису, которой здесь не будет. Про то, что смотришь на этот мир, как смотришь на чужой дом через тёмное окно ночью, там светло, там живут, а ты снаружи, и стекло совершенно холодное.
Зал замолк.
Я это почувствовала раньше, чем посмотрела. Двадцать человек постепенно перестали переговариваться, перестали мелко шуршать какими-то своими шуршаниями. Просто повернулись и стали слушать.
Я закончила припев и остановилась.
Руки заметно затряслись, но не от страха, а от того, что я очень много сил вложила. Я сама не заметила, как погрузилась в эту песню, в ее слова и мотив. Я просто прожила ее тут, за этой сценой, играя на допотопном синтезаторе. Когда я остановилась, почти над каждым сидевшим в зале был тег. От их обилия ноги чуть не подкосились. Я моргнула, пытаясь их смахнуть, но это получилось плохо.
В зале была тишина, а потом несмело и немного вразнобой раздались дикие, энергичные аплодисменты.
— Марина! — Аспирантка Лена подбежала к сцене. Довольно короткая стрижка, небольшой блокнот в руке, очки съехали на кончик носа. Над ней вспыхнуло: [Восторг: искренний] [Расчёт: использовать для программы]. В висок ткнуло коротко. Ладно, заплачено.
— Марина, это что⁈ Это чья песня? Ты обязательно должна открывать концерт, я прямо сейчас переверстаю всю программу!
— Это набросок, Лен, — я улыбнулась ровно и без спешки. — Она ещё совершенно не готова. — В этой фразе было двойное дно, Но никто в зале его не понял. Лена открыла блокнот, закрыла, снова открыла.
— Но ты же её доделаешь? К маю?
— Посмотрим.
— А что, ещё много работы? — она потянула ручку к блокноту.
— Достаточно, — ответила я коротко.
Я отошла от синтезатора. Олеся стояла в третьем ряду, сильно прищурившись. Молчала секунды три.
— Маринка. Ты никогда не пела. Ты никогда не играла. Я три года тебя знаю. Что вообще с тобой происходит? — В её голосе было не просто удивление. Там, скорее, было начало настоящего и неподдельного интереса, такого цепкого, который у неё включается, когда что-то не сходится и не укладывается.
— Я много чего не показывала, — я подобрала с пола чужую сумку, аккуратно поставила обратно на «Ямаху». — Пойдём, Олесь. У меня ещё дел полно.
Она смотрела мне в спину всю дорогу до выхода.
Дома я включила «Самсунг», дождалась пока модем достучится своим мерзким писком до провайдера. Стандартный визг, стандартная долгая вечность. Зашла на «Фонбет» (создала аккаунт до этого, и, кстати, на моём счету в «Фонбете» после недавнего похода в контору лежало три тысячи; ничего особенного, просто заскочила, внесла, ушла) — сайт был весьма деревянный, интерфейс как у всех почтовых серверов начала нулевых, но функционал в целом вполне рабочий.