Чужая жизнь — всецело моя теперь. Может, навсегда. Может, нет.
Встала, отряхнула джинсы. Хватит.
Двадцатого мая в десять утра я стояла в коридоре перед триста седьмой аудиторией и поправляла блузку. Бутиковая, восемьсот рублей, тонкий шёлк цвета приглушённой сливы. Не старушенция и не «общажная серая мышка». Стильно. Но Маринка такую не надела бы и под угрозой расстрела, скорее всего. Я надела и чувствовала себя в ней превосходно — как в коже, не в костюме.
Волосы уложены, линзы вместо очков, тушь, помада на тон темнее естественного. Минимум. Сорок четыре года вкуса делают своё дело — переборщить здесь страшнее, чем не докрасить.
Меня вызвали четвёртой.
Комиссия — восемь человек, длинный стол под зелёным сукном, графин с водой, гранёные стаканы. Председатель комиссии — лысоватый подтянутый мужчина лет пятидесяти по фамилии Селиванов, главный редактор одной из крупнейших областных газет, приглашённый от Союза журналистов. Заведующий кафедрой, который «гонял» меня, если так можно выразиться, на предварительном показе, сидел справа от него в роли заместителя председателя. Рядом Нина Павловна, ещё двое доцентов, рецензент — молодая женщина с журфака УрГУ, приехала специально, и двое незнакомых.
— Так, — Селиванов перелистнул папку. — Вершинина… Марина Андреевна?
Он поднял глаза. Снова посмотрел в папку. Снова на меня.
— Вершинина, — повторила я спокойно.
— Простите, я… ожидал другого. Ну, начинайте.
Над ним мелькнуло [Недоумение: лёгкое], [Скепсис: профессиональный]. Над Ниной Павловной — [Гордость], тёплая, как у тренера перед выходом ученика на лёд. Я этим тёгом дорожила.
Я положила распечатку на кафедру, но ни разу в неё не заглянула.
— Тема моей работы — манипулятивные технологии в региональных СМИ: анализ и противодействие. Я расскажу о четырёх механизмах, которые сегодня уже используются в Тюмени, хотя сами редакции этого, как правило, не осознают.
Голос пошёл на низах, ровно. Я держала паузы там, где надо держать. Не там, где хочется. Двадцать минут — это много, если торопиться, и мало, если тянуть. Я не торопилась.
Никакого «интерфейса » в нажиме. Сознательно. После предзащиты я неделю отлёживалась, и больше так подставляться не собиралась. Теги шли фоном — навигация, не оружие. [Председатель: впечатлён ], [Рецензент: ищет слабые места, готовит вопрос про методологию], [Молодой доцент справа: интерес], [Пожилой слева: проснулся].
Я говорила про повестку, про точки входа, про то, как одна заметка в «Тюменских известиях» может развернуть районный конфликт в нужную сторону за три публикации. Примеры брала из две тысячи третьего и четвртого — то, что уже случилось здесь и сейчас, а не из моего будущего. Это было важно.
— Заканчиваю. Спасибо.
Селиванов кивнул. Рецензент подняла руку.
— Марина Андреевна! У меня вопрос по методологии. Вы используете термин ' фрейминг' и ссылаетесь на Энтмана, но в региональной практике эти модели описаны довольно слабо. На чём основаны ваши классификации?
Над ней зажглось [Подковырка ], [Ожидание неуверенности].
— На вторичном анализе тридцати двух публикаций «Тюменских известий» и «Тюменского курьера» за прошлый год. Выборка приведена в приложении два, кодировочная таблица — в приложении три. Энтман — рамка, не догма. Если хотите, я могу пройтись по конкретным примерам.
— Не нужно, — она чуть улыбнулась. [Удовлетворение: профессиональное ]. — Достаточно.
Дальше пошли вопросы один за другим. Про этику, про границы манипуляции, про то, не страшно ли мне самой жить в мире, где работают такие технологии. На последний я ответила:
— Справедливый вопрос.,. Знаете, страшнее жить в мире, где они работают, а ты их не видишь.
Селиванов хмыкнул. Хорошо так хмыкнул.
Через минут двадцать вопросов меня попросили выйти. Через пять минут после этого — вернуться.
— Марина Андреевна, комиссия оценила вашу работу на «отлично». Поздравляем.
Я кивнула, поблагодарила, вышла. В коридоре прислонилась плечом к стене. Виски ныли, но терпимо, я ведь почти не давила. Просто работала.
Нина Павловна догнала меня у лестницы.
— Марина, — тихо. — Я не знаю, что с вами произошло за последние пару месяцев. Но… продолжайте в том же духе.
Над ней: [Подозрение: слабое], [Материнская забота], [Гордость: не остыла].
— Спасибо, Нина Павловна. Правда. От всего сердца.
Она ушла. Я постояла, глядя на отколотую плитку под ногами. Красный диплом. У донорки и так все были «отлично», кроме одной четвёрки на втором курсе по физкультуре — нелепость, но не критичная. Значит, красный. Диплом заберу на вручении, это уже чистая формальность.