Мои пальцы лихорадочно начали вбивать запросы один за другим. Президентом США тут был Джон Маккейн. Ась? На Рамблере висел заголовок: ' Спустя восемь лет после пяти Оскаров Кэмерон планирует новый проект'. Почему пять Оскаров? У «Титаника» их было целых одиннадцать. Это знает любой, кто хоть раз в жизни включал телевизор.
За стеной у соседей вдруг неожиданно громко запело радио. Незнакомый мне мотив с хриплым мужским вокалом и агрессивная гитара. Текст был на русском, но я не узнавал ни самого исполнителя, ни стиля, хотя в те свои двадцать два я знал российские топ-чарты почти что наизусть.
Я обхватил голову руками. Этого просто не может быть. Через несколько мгновений в ней что-то щёлкнуло, выстраивая логическую цепочку. Это был не мой мир. Сходство есть, но не во всех деталях — это всего лишь декорация, не более того. Получается, что я не просто переместился во времени, а провалился в какую-то боковую ветку реальности. Степень всех этих расхождений мне, конечно же, ещё предстояло как-то оценить, но главный вывод в моей голове уже окончательно сформировался.
Я никогда не вернусь обратно назад.
Эта мысль ударила меня прямо под дых. Мой сын Егор. В той, прошлой жизни ему было целых двадцать три. А здесь, если верить дате на экране, он полуторагодовалый ребёнок в Екатеринбурге. Живёт в маленькой квартире вместе с женщиной, которая в моём мире уже давно стала «бывшей».
Я представил себе, как нахожу их, приезжаю отсюда прямо к ним, звоню к ним в дверь. И кто я для них такой? Всего лишь незнакомый студент из Тюмени. Чужой посторонний человек с лицом двоечника Дорохова. Я не смогу подойти к нему, не смогу его обнять, не смогу сказать ему, что я его отец. Для него отец — это тот, другой Михаил Дмитриев, который, возможно, сейчас так же живёт где-то в этом странном мире. А может быть, и вовсе не живёт, если эта параллель другая.
Горло мне сдавило спазмом. Я кое-как дошёл до своей кровати и просто упал лицом прямо в подушку. Слёзы пришли ко мне не сразу. Сначала была просто пустота, а потом будто как прорвало плотину. Я не плакал так уже больше пяти лет, с тех самых пор, как похоронил свою мать.
Через минут десять я заставил себя кое-как подняться. Тело-то было лёгким, а вот голова — пустой, как выжженная летним солнцем степь. Добравшись до умывальника, я до самого упора выкрутил кран с холодной водой. Ледяные струи обожгли мне кожу, медленно и осторожно вымывая остатки моей недавней истерики.
В зеркале над раковиной снова отразилось чужое молодое лицо. Чужое, но теперь это было единственное, что у меня вообщем-то осталось.
— Ну что ж, Дмитриев… или уже Дорохов, — прошептал я сам себе, вытирая мокрое лицо краем своей футболки. — Ты ведь всегда справлялся. Справишься как-нибудь и сейчас.
Марина
Эти праздничные выходные по случаю Восьмого марта (6, 7 и 8 числа были у нас выходными днями) превратились для меня в одну сплошную затяжную инвентаризацию совершенно чужой мне жизни. Жанна снова исчезла на очередном своём «судьбоносном» свидании, оставив меня наедине с моими собственными мыслями, за что я, в общем-то, была ей в чём-то даже благодарна.
Я решила начать свой досмотр со шкафа с одеждой. Тяжёлая дверца из лакированного ДСП противно скрипнула. Внутри мне предстало унылое зрелище, здесь висели вещи, которые в моём времени точно бы назвали «анти-стилем». Какие-то бесформенные свитера из колючей шерсти, в которых любая фигура превращалась просто в серый стог сена, длинные юбки совершенно неопределённого цвета. Я выудила одну из них и приложила к себе перед зеркалом, едва не застонав вслух.
— Трындец, Марина, приплыли… Это же не одежда, а какая-то маскировка.
Обувь стояла внизу, выстроенная в ряд. Старые, стоптанные ботинки, какие-то совершенно нелепые сапоги на сплошной подошве. И среди всего этого безобразия не было ни одной шпильки, ни одной нормальной пары, в которой не стыдно было бы показаться где-нибудь на вечеринке. Я с силой захлопнула дверцу шкафа и прижалась лбом к её прохладной поверхности. Пальцы мои от отчаяния, до боли сжали ручку. Внутри меня всё клокотало от раздражения того внутреннего продюсера, что жил во мне. Картинка, которая была у меня перед глазами, ну никак не билась с содержанием.
Память «донорки» подкидывала мне отдельные фрагменты очень неохотно, будто делая мне большое одолжение. Вот, к примеру, тетрадь с лекциями по литературе, и везде на полях, через каждую страницу аккуратно выведено одно и то же имя «Алексей Николаевич». Молодой препод, он был любимцем всего курса и читал Бродского с таким лицом, будто сам же его и написал. Марина смотрела на него с заднего ряда, затаив дыхание, и мечтала о том, что когда-нибудь он обязательно заметит её глубокий внутренний мир.