Я осталась одна с попискивающим монитором и колотящимся под рёбрами сердцем.
Медсестра вернулась, быстро взглянула на монитор, нажала кнопку вызова.
— Доктора ко второй палате.
Она склонилась надо мной, положила прохладную ладонь мне на лоб поверх повязки. От её руки шло что-то ровное, успокаивающее, и я невольно потянулась к этому ровному.
— Тихо, тихо. Никого нет. Никто вас не тронет. Дышите ровнее. Вдох. И медленный выдох. Вот молодец. Ещё раз. Вдох.
Красной метки над её головой не было. Точнее, там что-то мигало, но блёкло, рвано, серо -зелёным ободком с помехами, и надпись не собиралась в буквы, расползалась световой кашей раньше, чем я успевала выхватить хоть слог. Я цеплялась за это мигание, как за поручень в трясущемся вагоне. Так и не понимая — почему. Над медсестрой спокойно. Значит, дело не в том, что мне мерещится угроза от каждого встречного. Значит, эта дрянь в голове выбирает, кому светить кровью, а кому нет. Или сломалась вусмерть и тычет наугад, пугая меня родными людьми. Проверить нечем. Совсем нечем.
И всё же… вряд ли это было как-то связано с технологиями Сергея Брина…
Я лежала беспомощным овощем и не могла сделать ровным счётом ничего, кроме как дышать по счёту и слушать, как прибор сдаёт меня с потрохами.
Дыхание я всё-таки выровняла. Вдох на четыре, выдох на шесть, и на третьем круге сердце нехотя осело, а монитор вернулся к прежнему терпеливому шагу. Пи… пи… пи… Медсестра постояла ещё минуту, убедилась, что я не собираюсь помирать прямо у неё на глазах, и отошла к двери — встретить врача.
Вскоре вошёл он. Сергей Владимирович, доктор, который выхаживал мой травмированный череп. На этот раз он не стал садиться напротив и разыгрывать задушевную беседу. Просто глянул на монитор, потом на меня, кивнул сам себе, будто подтвердил какую-то свою догадку.
— Перенервничали. Оно и понятно. — Он говорил ровно, без нажима, буднично, будто за смену таких сцен насмотрелся до отупения. — Больше сегодня посетителей не будет. Отдыхайте. Разговаривать начали — это хорошо, это большой шаг. Остальное подождёт. Никто вас торопить не станет.
Над ним снова вспухло цветное пятно с рваными краями, дёрнулось, попыталось выдать надпись — [Спок… Забо…] — и растеклось раньше, чем я успела прочесть. В виске снова кольнуло иголкой, коротко и болезненно. Я закрыла глаза, чтобы не смотреть на это мигание, чтобы не платить болью за каждую попытку разглядеть.
Отдыхать. Ага. Легко сказать.
Меня только что навестили три женщины, судя по увиденному и услышанному — близкие, родные; а я не узнала ни одну и вдобавок обозвала их чужими прямо в лицо. Ну… я просто сказала правду. То, что чувствовала. Ведь в этом и суть процесса реабилитации вроде как…
И над каждой висел кровавый оскал высочайшей тревоги. И я лежу тут пластом, не в силах проверить, кто прав — мои слезящиеся глаза или взбесившийся прибор под черепом, который то ли пророчит беду, то ли выжил из ума вместе со мной.
Прекрасное начало новой жизни. Или продолжение старой. Или чёрт разберёт, какой именно жизни, потому что своей я сейчас не помнила ни на грош. Начиная со своего имени. Пока не подсказали…
А что, если…
Если всё это глобальный заговор?.. Или… или я попала в ситуацию из фильма Нолана?
А волчка-то и не видно…
Блин… ну дела… Имени своего до сих пор не осознаю, но Нолан вспомнился, и волчок… Есть надежда!
Я провалилась в сон, не заметив как. Просто моргнула — и темнота.
Следующие несколько дней смазались в одну вязкую полосу. Я спала больше, чем бодрствовала, и сон этот был работой, тяжёлой и обязательной, ничего общего с отдыхом. Просыпалась от того, что менялась капельница, и… не только капельница… или кто-то тихо возился у монитора, или в коридоре роняли металлический лоток. Лежала пластом, смотрела в белый потолок с квадратными панелями, считала эти панели глазами и пыталась думать.
Думать получалось урывками. Мысль начиналась бодро, добегала до середины и растворялась, как сахар в кипятке, и я снова уплывала в темноту, не додумав. Это бесило больше всего. Где-то внутри я интуитивно чувствовала, что раньше умела думать быстро и цепко, что голова у меня была инструментом острым и надёжным, а теперь инструмент затупился, оброс ржавчиной, и им нельзя было отрезать даже простой мысли.
Тело понемногу оживало.
Вскоре мне убрали кислородные трубочки из носа, и дышать самой оказалось неожиданно легко. Пластиковую прищепку время от времени переставляли с пальца на палец — кожа под ней успевала отдохнуть, но надолго без неё меня пока не оставляли. Капельница никуда не делась, хотя пакеты меняли уже заметно реже. Меня стали реже переворачивать — видимо, я и сама всё чаще начинала ворочаться во сне. И еда! Разрешили сначала воду, а потом и обычную больничную еду. Не подумала бы, что простое картофельное пюре с котлетами может казаться почти деликатесом.