Фотографий было словно бесконечное множество… Лето на даче — ведро клубники, старый эмалированный таз, велосипед с облупленной зелёной рамой, коленки в зелёнке. Зима — санки, варежки на резинке, снеговик с носом из настоящей морковки. День рождения в домашней обстановке, с разных ракурсов — ковёр на одной стене, хрустальная ваза с конфетами, бутылка лимонада, торт с кремовыми розочками, разноцветные воздушные шарики под потолком. Где-то мелькала гирлянда с крупными лампочками в форме уличных фонарей, где-то старый ламповый телевизор, где-то сервант с хрусталём, а где-то полированная коричневая стенка, за стеклянными дверцами которой поблёскивала посуда, салатницы и, наверное, заморский сервиз «на особый случай»…
Девочка постепенно взрослела. Косички исчезли, вместо них появился хвост. Лицо вытянулось, улыбка стала спокойнее. Вот она с подружками на школьном дворе, прижавшись друг к другу плечами. Вот стоит у школьной доски с какой-то грамотой. Вот на природе жарит белый хлеб на прутике над костром. Вот держит на руках маленького чёрного котёнка и смеётся так искренне, что фотограф будто поймал этот момент случайно.
Маленький чёрный котенок… хмм…
Выпускной. Светлая блузка, букет цветов, выпускной документ в руке. Рядом мужчина с усами, женщина и худой мальчик. Все улыбаются, щурятся на солнце.
Я листала фотографии вдумчиво, подолгу задерживалась на мелочах. На облезшей краске велосипеда. На рисунке зайчика на детской кружке. На смешном банте, который всё время съезжал набок. На старых обоях с мелкими цветочками. На коврах, висевших за спинами на многих домашних фотографиях. На лицах людей, которые смотрели на меня с такой теплотой, будто знали всю мою жизнь. Наверное, так оно и было.
Девушка на фотографиях — это я. Круглое мягкое лицо, волосы, собранные в хвост. Чужое лицо, которое мне выдали как своё вместе с этим телом. Вернее… не совсем так. Так и не так…
В зеркало-то я уже успела посмотреться не раз, знала, как я выгляжу, хоть и с бинтовой повязкой на голове; черты свои узнала на фото. Особенно там, где постарше. Но вот восприятия себя как той мелкой девочки, потом взрослеющей девушки, воспоминаний, связанных с этими событиями, запахов, голосов, ощущения прожитой жизни — всего этого не было. Будто передо мной лежал альбом совершенно другого человека, которого мне почему-то велели считать собой.
— Это Сашка, братик твой младшенький, — мать ткнула своим пальцем в пацана. — В школе нонече. Учится хорошо, за компьютером своим сидит день и ночь, на который ты ему деньги подарила на Новый год — его от экрана за уши не оттянешь. Весь в тебя пошёл, умный. Отец на работе, да и хозяйство всё на нём, скотина, огород под снегом, дрова, куда денешься зимой. У вас-то потеплее, а у нас ещё снег повсюду и холодно. Он бы приехал, душа болит, но мы вдвоём с бабушкой твоей вырвались, у родни тут в Тюмени встали, у тёти Вали. А с ними — созваниваемся каждый день. Как узнали про тебя — так на первом же автобусе и примчались, всё побросали. Каждый день практически у тебя тут дежурили.
— Поняла. А как вы узнали, кстати? — спросила я. Аналитик внутри меня работал сам по себе, тихо, в фоне, задавая правильные вопросы раньше, чем я успевала их осознать.
— Так Олеся позвонила, подружка твоя закадычная. — Мать перекрестилась мелко, привычным движением. — А ей, говорит, на работу твою звякнули, на «Медиа72 » это твоё, из милиции. У тебя ж визитки в сумочке лежали, вот по ним и вышли на людей-то. Соседка тебя нашла вечером, у самого подъезда, лежала ты без памяти на снегу, она скорую и вызвала, и милицию. Первую-то ночь, Мариночка, ты вообще безымянная тут лежала, представляешь, страх какой? Как неизвестная. Потом уж Олеся навела порядки в смуту, приехала, сказала, кто ты, документы твои привезла — какие нашла. Копии вроде с твоей работы, с кадров. Мы ей теперь по гроб жизни обязаны, дай ей бог здоровья.,.
Я слушала и складывала, складывала кусочки в стопки. Визитки в сумочке. «Медиа72 ». Олеся, подружка, которая разрулила. Соседка, которая нашла. Безымянная первая ночь. Каждая деталь ложилась на своё место в общей картине, хоть картины этой я пока и не видела целиком.
Бабушка почти всё это время молчала, держала мою вторую руку в сухих лёгких ладошках и время от времени вытирала уголком платка глаза… От неё не требовалось слов, и она их не тратила. Просто сидела рядом на стуле, тёплая, лёгкая, живая, родная, уверенная, и почему-то от её тихого присутствия мне становилось спокойнее, чем от всех материнских объяснений. Может, тело помнило её, даже когда голова забыла. Тело иногда честнее головы.