Они просидели, сколько разрешила медсестра, потом их деликатно выпроводили, чтобы я не переутомлялась, так как мне всё ещё нужно поддерживать щадящий режим эмоциональной и интеллектуальной нагрузки. Уходя, мать строго наказала мне есть всё, что дают, спать побольше и не киснуть, обещала завтра принести домашнего бульончику.
Я осталась с грудой фотографий на одеяле и лёгким тёплым гулом в голове. Чужая семья, которая, судя по всему, любит эту чужую девушку до дрожи в руках, до слёз, до брошенного хозяйства и ночного автобуса. И девушка эта — я. Тесновато становилось в собственной коже, и одновременно — теплее, чем я, кажется, привыкла… Хотя как я привыкла, я пока не помнила.
Я снова и снова перебирала снимки один за другим, вглядывалась в лица. Мать на части из них была сильно моложе, без седины, но с теми же поджатыми губами и теми же добрыми испуганными глазами. Отец — крепкий, усатый, в рабочей куртке, с руками, которые явно умели чинить, копать и держать. Бабушка — она, похоже, всегда бодрячком. Брат из младенца превращался в мальчика старше, кадр за кадром, год за годом. Там было и несколько новых семейных фотографий — уже две тысячи шестого года, судя по жёлтой впечатанной дате в правом нижнем углу. Без меня… Обычная семья из посёлка под Тюменью, каких тысячи. Небогатые и простые, живущие огородом да зарплатами, пенсиями. И — любящие, вот что цепляло сильнее всего.
Что-то во мне отзывалось на эту простую любовь глухой, необъяснимой болью. Будто где-то на дне, под слоями забытого, лежало сравнение, которое я пока не могла достать целиком. Мелькало: другая мать, озлобленная, вечно недовольная, манипулятивная, скользкая, разговоры по телефону раз в полгода, кончающиеся взаимными упрёками и брошенной трубкой. Потому что с ней невозможно было поговорить ни на одну мало-мальски значимую тему по существу. Женщина, которой я всё время что-то была должна и никогда не могла угодить. Тиран — кажется такое справедливое слово применяется к подобным матерям. Вовсе не эта, простая, обычная, без загонов и требований, с бульончиком и молитвами, а другая, из… непонятно откуда… холодная, колючая, неприятная. Я не знала, как всё это объяснить… Может, это отпечался в душе сюжет какого-то романа или фильма, или… не знала я пока. Но что-то такое чувствовалось.
Я отложила снимки в сторону, а, точнее — собрала и аккуратно убрала в тумбочку. Голова гудела, но теперь не только от травмы. Есть вещи, которые болят отдельно от травмированной головы.
На следующий день днём заявилась Жанна.
Кто такая Жанна, я узнала ровно в ту секунду, когда она ввалилась в палату — шумная, с румяными щеками, с упаковочной сеткой мандаринов в одной руке и пакетом печенья в другой, — и обрушила на меня поток слов прежде, чем успела дойти до стула.
— Маринка, ну ты даёшь, подруга! Я как узнала — так и села с банкой пива в руке, честное слово. Мне Олеся звонит, говорит, на тебя напали, ты в больнице лежишь уже три недели. Не маньячество или грабёж, а именно — напали, чтобы побить. Я ей — да ты гонишь, родная, какой ещё нафиг — напали, кому она нужна. А она — нет, Жанн, серьёзно, всё серьёзно. И вот вроде теперь стало подоступнее с посещениями. Ну я и рванула к тебе. Не сразу, правда… Но сразу, как смогла. Как ты вообще, живая? Выглядишь-то ничего, я, честно, думала хуже увижу, приготовилась уже реветь.
Она плюхнулась на стул, вывалила мандарины и печенье на соседний стул, и понеслось.
Над её головой пятно мигнуло тёпло-зелёным, почти чисто, без обычных помех, и я успела выхватить обрывок — [Радость: искр…], [Простота: неподде…] — прежде чем в виске стрельнуло знакомой иголкой и надпись растаяла. Хоть что-то честное. Значит, девушка и вправду искренне рада, что я не померла. Уже неплохо, уже плюс ей в карму.
Я честно предупредила её, что не помню ни её, ни кого другого, себя вот только вспомнила пока, но поверхностно лишь — доктор советовал не притворяться, не изображать узнавание, это только путает и мозг, и людей. Жанна на секунду опешила, заморгала, а потом махнула левой рукой с облупившимся лаком на ногтях. Потом я бросила взгляд на парвую — то же самое.
— Да и ладно! Вспомнишь ещё, куда денешься. Я тебе тогда сама всё расскажу по десятому кругу, кто есть кто, что было. Мы ж с тобой в одной хате жили в студенчестве, снимали на двоих, забыла? Ну да, забыла, тьфу ты, что я спрашиваю! В общем, подруги мы с тобой были не разлей вода. Ну и есть, наверное, чего уж…
Подруги, не разлей вода, жили вместе: то есть, она в прошлом из того же круга, что и я, и Олеся, которая со свитером наизнанку. Но выглядит постарше, какая-то… потрёпанная. Хмм…