Наконец Жанна выговорилась. Чмокнула меня в щёку, обдав запахом жвачки вперемешку с лёгким пивным перегаром, велела скорее выздоравливать, обязательно приезжать в гости, как только встану на ноги. Оставила принесенные мандарины и печенье, ещё раз улыбнулась и ушла. Через минуту её шаги затихли в больничном коридоре, а вместе с ними исчезло и ощущение чужого присутствия. Она уехала обратно в свою маленькую, тёплую жизнь, наверняка довольная тем, что навестила подругу.
После её ухода я ещё долго смотрела на сетку с мандаринами. Зелёная. Такая же цветом, словно.,. ядовитая лягушка-древолаз…
Казалось, в мандаринах было больше воспоминаний, чем во всей нашей встрече. Только воспользоваться ими я всё равно не могла.
А вот Олеся и Света пришли только в выходной, в субботу.
Едва переступив порог палаты, они представились, обозначили кратко, как они со мной связаны и принялись извиняться. Пока снимали куртки, пока неловко переглядывались, пока устраивались на стульях, снова и снова объясняли, что раньше никак не получалось. После работы пока соберёшься в больницу — часы посещения уже заканчиваются. Один раз не успели совсем немного, в другой день их вообще не пустили — был экстренный карантин или типа того. Вот и пришлось ждать субботы, когда можно спокойно приехать и не смотреть каждую минуту на часы.
Я слушала их объяснения и украдкой разглядывала обеих. Ловила себя на том, что почти с надеждой всматриваюсь в лица, пытаясь найти хоть что-нибудь знакомое. Может быть, улыбку. Может, взгляд. Какую-нибудь случайную привычку поправлять волосы или морщить нос. Хоть крошечную искру, за которую память смогла бы уцепиться.
Ничего.
Передо мной сидели две совершенно незнакомые девушки. Олесю-то я помнила, когда она приходила в самый первый визит с моими родственниками, но это была чисто визуальная память от одной встречи… И вместе с тем я понимала, что когда-то они были частью моей жизни. Наверное, смеялись вместе со мной, делились секретами, поздравляли с праздниками. Теперь же между нами словно выросло толстое стекло. Они смотрели на меня как на близкого человека, а я — как на людей, которых вижу впервые.
Олеся — рыжая, остролицая, с цепким внимательным взглядом, который шарил по мне быстро и как-то профессионально, будто прикидывал и оценивал, сколько во мне ещё осталось прежней Марины, а сколько подменили. Света помягче, чуть покруглее, тише, держалась чуть позади и говорила меньше.
Над Олесей те подсказки выдали странное. Пятно замерцало ровнее обычного, устойчивее, и на миг сквозь помехи проступило разом — [Тревога] и рядом, чуть ниже, [Расчёт], — а потом всё смазалось в кашу, и в затылке, в висках кольнуло знакомой спицей. Я даже не поняла, что из этого правда, а что бред глючной штуковины. Тревога — ладно, приехала же, переживает, это по-человечески. А расчёт — это про что? Про работу небось, о которой она ещё тогда упоминала, про то, кто теперь у руля. Или она где-то учится дополнительно, мысли о проекте и вычислениях её одолевают… Чёрт её знает, эту дрянь под черепом, врёт она через раз, а то и чаще.
— Ну ты и напугала меня, нас со Светой, подруга, — сказала Олеся, садясь и закидывая ногу на ногу. — Рассказывай, как ты, что говорят врачи.
— Да как… — я усмехнулась, и вышло криво, одной половиной лица. — Не помню вас. Ни тебя, ни тебя, — я кивнула Свете, и та вздрогнула, будто извинилась взглядом за то, что её забыли. — Про нападение вообще молчу. Полная пустота, ноль.
Олеся и Света переглянулись быстро, понимающе.
— Совсем-совсем? — тихо спросила Света. — И меня не помнишь? Мы ж с тобой…
— Совсем. — Я не дала ей договорить, чтобы не мучить, — Доктор говорит, вернётся кусками, со временем. Пока вот вернулось… немного. Крохи. Главное, что пока вспомнила, что я — Марина Вершинина. Но и то, поверхностно.
Про котёнка я решила пока не болтать. Слишком личное, слишком странное и хрупкое, чтобы вываливать его перед двумя людьми, которых я вижу впервые в жизни, пусть они мне и подруги как бы. Да и не было железной стопроцентной уверенности про котёнка, что это прям была правда в чистом виде…
Олеся молча кивнула, без лишних причитаний расстегнула сумку и достала фотоальбом с мягкой глянцевой обложкой. Под прозрачной плёнкой красовался какой-то осенний пейзаж с озером и деревьями с пожелтевшей листвой, а рядом бегали лошади и две кошки. Она положила его мне на колени, придвинула стул ближе и начала медленно перелистывать прозрачные кармашки.