Под потолком висел телевизор на поворотном кронштейне. У стены тихо гудел небольшой холодильник. На подоконнике стоял горшок с каким-то неприхотливым зелёным растением, явно поставленный сюда скорее для уюта, чем по необходимости. За окном лежали крыши, покрытые подтаявшим снегом, тянулись голые ветви деревьев — всё, что можно было разглядеть под светом вечерних фонарей. Вид был самый обычный, но из этой палаты даже он казался удивительно красивым.
И главное — тишина.
Не абсолютная, конечно. Где-то далеко приглушённо пищала аппаратура, время от времени по коридору проходили медсёстры, иногда хлопала дверь соседней палаты. Но всё это растворялось в общем спокойствии. Здесь точно не нужно выжидать, когда к тебе подселят соседей, а там и бесконечный храп, и шарканье тапок, чужих разговоров о лекарствах, о пересказывании нелепых телепередач этой тётки, которая говорит «Это норма!», о давлении, о болячках, о детях, пенсиях и внуках. Никто не будет разговаривать по телефону через всю палату и не попросит закрыть окно, потому что «продует». От всего этого я была защищена в платной палате.
Медсёстры всё показали, рассказали и ушли.
Я медленно легла на свежую, прохладную постель, вытянулась во весь рост и закинула руки за голову. Матрас мягко прогнулся под спиной, но не провалился, комфортная подушка пахла не больницей, а чистым бельём. Я несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к этой непривычной тишине, и впервые за всё время почувствовала что-то очень похожее на удовлетворение. Даже не радость, а ощущение, будто мир наконец перестал сопротивляться и постепенно вставал на своё место.
Вот так.
Настоящая я не валяется в общей палате вповалку с другими людьми, не всегда приятными. Настоящая я платит деньги и получает за них покой, тишину и отдельный санузел. Не потому, что считает себя лучше других. Просто так устроена жизнь. Если ты акула и можешь позволить себе комфорт, незачем добровольно от него отказываться. Так было раньше, в прошлой жизни, так было с момента, когда я встала на ноги уже в новой жизни, так будет и теперь. Некоторые привычки переживают даже удар по голове и две недели комы. Ммм… в такой атмосфере бы с удовольствием послушала что-нибудь от Бруно Марса.
Хотя… в той, моей оригинальной реальности, он взлетит только в году две тысячи десятом. Тут тоже его не слышала пока. Ладно, пока без Бруно Марса, значит.
Метка над медсестрой, заглянувшей позже проверить, как я устроилась на новом месте, мигнула тёпло-жёлтым — [Одобр…] — и погасла с лёгким уколом в темя. Одобряет, значит, что богатенькая новенькая не выпендривается, не капризничает и ведёт себя тихо. Ну и славно, и хорошо, живём мирно.
Я лежала в тишине и наконец-то думала. По-настоящему думала, раскладывая всё по порядку, а не барахталась в тумане, теряя мысль на полпути. В тишине внешней. А так — я включила на своей Nokia радиостанцию DFM, воткнула в уши наушники и слушала, размышляя…
Итак. Расклад по состоянию на сегодня.
Меня, Марину-Веронику, кто-то приложил железкой по затылку у собственного подъезда, зимним вечером. Картина вырисовывается вполне определённая. Не ограбление — вещи целы, кошелёк на месте, телефон при мне, украшения тоже никто не тронул. Значит, целью были не деньги. Тот, кто меня ждал, пришёл не за добычей. Он пришёл именно за мной.
Остаётся главный вопрос — зачем.
Самая очевидная версия напрашивается сама собой. За дело. За работу. Я что-то раскопала своими расследованиями, кому-то это встало поперёк горла настолько крепко, что меня решили убрать или хотя бы напугать до полусмерти, до больничной койки. Судя по тому, что я всё-таки жива, а не лежу в морге, либо рассчитывали именно на предупреждение, либо исполнитель банально не рассчитал силу удара, чтобы довести дело до конца.
Что именно я раскопала — пока сплошная чёрная дыра. Провал. Пустое место там, где должна лежать цепочка событий. Но в одном я была почти уверена. Если ради этого замахнулись на живого человека, значит, дело оказалось серьёзным. Не статья про чиновника, забывшего почистить улицы от снега, и не скандал из-за того, что кто-то уронил сосиску. Кто-то решил, что проще проломить журналистке голову, чем позволить ей закончить расследование. А такие решения принимают не из-за мелочей.
Кстати… секундочку… Помню смутный силуэт. И он перед атакой что-то сказал. Но что? Блин, не могу пока вспомнить…
Странное всё-таки это чувство. Память молчала, но где-то глубоко внутри оставалась уверенность, почти физическая. Расследования — это моё. Не просто работа, на которую ходят ради зарплаты, чтобы протирать штаны. Именно то, чем я привыкла заниматься. Копать, проверять, сопоставлять, искать ниточки, которые никто не замечает. Этого я ещё не помнила, но почему-то знала так же твёрдо, как собственное имя.