Олеся ещё несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно усмехнулась.
— Знаешь… учитывая, что ты недавно встала из небытия, после двух недель комы, Иван Николаевич, пожалуй, не такой уж и перестраховщик.
Я фыркнула.
— Ладно тебе, Марин! Мы все за тебя переживаем. А доктор — представь как с него спросят, если ты учудишь что-то на амбулаторке⁈
— Да, да, да…
Выписали меня через день, рано утром.
Вещи собрались в одну сумку. Больше за примерно полтора месяца у меня тут ничего и не завелось. Я расписалась в журнале на посту и отметила, что подпись вышла с первого раза, ровно как в паспорте, без дрожи на второй букве. Олеся приехала, чтобы вместе ехать в мою квартиру.
Иван Николаевич вышел проводить до лестницы.
— Через десять дней. На контрольный приём.
— Буду.
Он помолчал, потом сказал:
— У вас там в «Медиа72» материал недавно вышел, про очередь в детские сады по Калининскому округу. С цифрами по каждому саду.
— Да? — сказала я осторожно.
— Очень хороший материал. Я его жене показывал, у нас племянница третий год стоит.
Я улыбнулась и кивнула Олесе, а внутри у меня всё оборвалось.
Я не знала этого текста. Совсем. Ни темы, ни нюансов. Хоть я и провела в больнице так много времени — редакция работала как часики. Без инициатив руководителя, но, как временная вынужденная мера, в достаточном ритме, чтобы для читателей было по-прежнему полезно.
Класс…
Таксист довёз нас с ветерком и всю дорогу слушал радио, где кто-то бодро объяснял, как правильно выбирать арбуз. Олеся сидела рядом и чистила мандарин. Ну вот приспичило ей что-то пожевать мандарин в машине. Пахло мандарином и нагретым дерматином. Ладно, что не куревом. Ашот или Вазген, или как там его, не курил, похоже.
Город за стеклом шёл слишком быстро. Месяц я смотрела в одно окно и теперь мимо неслись автобусы, пары на электросамокатах (нет), вывески, люди на остановке, реклама сотового салона во всю стену, граффити. Я поймала себя на том, что закрываю глаза, и заставила себя открыть их обратно.
Я толкнула свою входную дверь, знакомую до последней царапины на замке.
Квартира за месяц будто чуть сжалась. И только потом я почувствовала плотный нежилой воздух, какой бывает в закрытых надолго помещениях. Пыль лежала по подоконнику тонкой полосой, там, где её подсвечивало. Понятное дело, что Олеся следила посильно, но она же не горничная, чтобы вылизывать мою квартиру до блеска. Было вполне сносно, учитывая обстоятельства.
Холодильник «кто-то» разморозил и вымыл. Внутри стояли свежее молоко, масло, яйца, докторская колбаса и батон. В дполнение к нескольким банок солений от моих родственников.
— Олесь…
— Ну а чего, я же тут ходила, — буркнула она, продолжая переодеваться. — Не оставлять же было твою просрочку до лета. Навела порядок, выкинула, что нужно. И вот свежее там теперь лежит. Соленья твои.
На кухонном подоконнике стоял кактус.
Я подошла и остановилась, придерживаясь руками за подоконник.
Когда я уходила из этой квартиры в последний раз, он был серым и морщинистым, как кулак деда, проработавшего всю жизнь на заводе. Про то, что его надо поливать, я вспоминала раз в два месяца и всегда с чувством лёгкой вины. И вот зелёный тугой кактус стоял на своём месте, с новой колючкой сверху, которой раньше не было. Прямо преобразился!
Я стояла и смотрела на него. На всю остальную квартиру даже не оглянулась.
— Он тут еле живой был, — сказала Олеся из коридора. — Я его в тазик поставила на два часа. Кактус, блин, Вершинина. До сих пор не могу поверить, хотя уже почти месяц в твоей квартире околачиваюсь. Ты сама как кактус!
Я не ответила. Просто вспомнила Дорохова и незаметно оскалилась…
Глава 25
Марина
Я присела прямо там же, на кухне.
Дело было не в усталости. Ноги дошли и перестали изображать уверенность, будто кто-то выключил тумблер где-то на уровне колен. Я посидела, положив ладони на клеёнку, и подождала, пока комната перестанет слегка отъезжать вправо. А ведь ещё душ предстоял после дороги…
Галина Петровна пришла ближе к восьми вечера. В первый же день, чтобы убедиться, что я нормально добралась и обустроилась дома. У себя же дома.
Сухенькая женщина лет пятидесяти, в сером плаще, с сумкой, из которой торчал угол тонометра. Разулась, тщательно вымыла руки, села напротив меня в зале и сразу принялась за дело, не потратив ни слова на пустые разговоры.
Давление и зрачки. Потом попросила дотронуться указательным пальцем до кончика носа сначала с открытыми глазами, потом с закрытыми. Заставила пройтись по комнате, развернуться, пройти обратно. Поставила меня в позу Ромберга — ноги вместе, руки вперёд, глаза закрыть. Чуть повело, и она тут же придержала меня за локоть. После этого пошли счёт от ста по семь, пять слов на запоминание с повтором через несколько минут и месяцы года в обратном порядке.