Пальцы у неё были холодные.
— Так, — сказала она наконец, закрывая блокнот. — Голова у вас восстанавливается быстрее, чем организм.
— Это хорошо?
— И хорошо, и плохо. Вам будет казаться, что уже всё прошло и можно жить как раньше. А ноги, координация и выносливость пока за головой не успевают. Самое опасное сейчас — переоценить себя, потерять равновесие и снова получить травму. Восстановление идёт, но оно ещё далеко не закончилось.
Она достала бланк и стала писать.
— Экран — не больше часа в сутки, и этот час дробите. Двадцать-тридцать минут поработали — встали, походили, отдохнули. Если во время работы начинает усиливаться головная боль или появляется головокружение — сразу прекращаете. Читать с бумаги можно дольше, но только при хорошем освещении. Никаких тяжестей, никаких резких наклонов. Горячую ванну пока забудьте — только тёплый душ и лучше сидя. Алкоголь полностью исключить. И если вдруг усилится головная боль, появится повторная рвота, слабость в руке или ноге, нарушение речи или потеря сознания — сразу вызываете скорую.
После осмотра и всех указаний она собрала бумаги обратно в сумку, попрощалась и ушла, пообещав вернуться через день примерно в это же время.
Олеся водрузила картонную коробку, которую притащила из редакции, на стол в комнате.
— Вот. Тут всё, что накопилось. Я не разбирала, честно, просто складывала.
Коробка была тяжёлая. Счета, конверты, распечатки, чей-то блокнот, две бухгалтерские папки, стопка визиток, перетянутая аптечной резинкой.
Я велела Олесе идти спать и обещала лечь через двадцать минут.
Она мне не поверила, но ушла.
Я разобрала половину коробки довольно быстро.
Визитки я перебирала последними, просто чтобы разложить по стопкам: рекламодатели, типография, всякие случайные. Плотный кремовый картон с матовой печатью попался ближе к концу.
Консалтинговая группа. «Альянс Консалт». Тарханов Владислав Игоревич, партнёр.
Я повертела её в пальцах.
Ничего. Ни лица, ни голоса. Обстоятельства тоже не всплывали. Имя мне не говорило вообще ничего, и это было тем более странно, что визитка лежала здесь, а значит, кто-то её мне передал.
Я положила картонку отдельно, в стопку «разобраться».
В самом низу обнаружилась тонкая папка с письмами читателей на почтовый адрес редакции. Даа… Самые настоящие письма, голубиной почтой. Когда-то я читала их почти все, потом времени перестало хватать. Одно письмо оказалось написано от руки на школьной тетрадной бумаге. Мужчина благодарил редакцию за публикацию про мошенников, из-за которой его пожилая мать таки не отдала последние сбережения каким-то гастролирующим аферистам. Я невольно улыбнулась. Значит, не зря все это было.
Попалась еще стопка фотографий с какого-то открытия мебельного салона в начале марта. Олеся писала об открытии. Все улыбаются, режут ленточку, жмут друг другу руки, а через месяц половина этих людей уже переругалась между собой и судилась из-за денег. Помню, Олеся что-то такое рассказывала в одной из бесед, типа как местный прикол. Журналистика вообще быстро отучает верить в красивые фотографии. Прям как история сибирской сети «Алпи» из моей прошлой жизни — какие громкие были у истоков и с каким оглушительным грохотом рухнули потом. Знаем, проходили.
Я захлопнула коробку и убрала ее на пол рядом со столом. На сегодня хватит.
Первую неделю дома Олеся действительно прожила у меня, как и обещала лечащему врачу. Иногда мне казалось, что это я присматриваю за ней. Она пыталась готовить, ругалась, что я слишком долго сижу за ноутбуком, дольше положенного (я ей помогала), и постоянно скрупулёзно проверяла, выпила ли я лекарства. Когда срок закончился, она вернулась к себе, но исчезать не собиралась. Почти каждый день приходила или писала мне, пока я не начала постепенно возвращаться в редакцию. Сначала через день. Что ни говори, а Олеся и Света держали весь этот непростой период редакцию исправно. Не на такой высоте, на которой это делала бы я сама, но довольно неплохо. Позже я им обеим по этому поводу подкинула щедрых премий.
Галина Петровна приходила регулярно по графику. Осматривала меня, задавала вопросы, проверяла реакцию, заставляла выполнять простые упражнения и каждый раз повторяла одну и ту же мысль: улучшения есть, но торопиться нельзя. Через десять дней после перевода на амбулаторное лечение я снова появилась у Ивана Николаевича. Он внимательно изучал снимки, которые я сделала заблаговременно, расспрашивал о самочувствии, о посещениях Галины Петровны, а потом наконец разрешил себе легкую улыбку. Положительная динамика его устраивала. Меня тоже. Память в деталях возвращалась хоть и медленно, зато почти каждый день. Исчезало всё больше и больше странное чувство, будто в голове кто-то вырвал несколько страниц. Иногда воспоминания всплывали сами собой, без усилий. Иногда приходилось напрягаться. Но пустот становилось все меньше.