— Леди и джентльмены! Могу ли я просить вашего внимания? — воззвал Томас торжественным голосом проповедника.
Голоса тотчас затихли, члены церковной общины, а также несколько любопытных молодых ковбоев, проходивших мимо, направляясь в салун, замерли. Все взоры обратились к преподобному Мюллеру.
— Я уверен, вам хорошо в обществе друг друга, но позвольте перейти к делу. Я думаю, вам известны правила аукциона. Каждая из этих прелестных корзинок, которые вы видите, будет выставлена на продажу. Кто даст наивысшую цену, тот насладится содержимым, а также обществом прекрасной поварихи. Собранные средства пойдут на сооружение крыши, которая в данный момент отсутствует у нас над головой.
Все посмотрели вверх и увидели звездное небо.
— Так что, дорогие мои, я призываю вас поглубже засунуть руки в свои карманы. Помните, все, что вы потратите, пойдет на наше общее благо.
— Вас стошнит, если вы попробуете стряпню Энни Блэк, — выкрикнул из толпы взъерошенный девятилетний парнишка. Все захихикали, а он получил пинок от своей старшей сестры Энни.
— Начальная ставка двадцать пять центов, — объявил Томас, тоже слегка улыбнувшись.
Первая корзинка, маленькая, с ярко-голубой ленточкой вокруг ручки, содержала творение Джулии Сью Уиллингэм. Ставки росли быстро. Джулия была хорошенькая полненькая брюнетка семнадцати лет. В конце концов, корзинка досталась ковбою, потратившему все до последнего пенни, отложенные на выпивку. Когда он вышел вперед, чтобы завладеть едой и робко краснеющей девушкой, отец Джулии Сью так посмотрел на парня, что не оставалось никакого сомнения в том, что случится, если он даст волю своим рукам.
Второй была выставлена на продажу полосатая шляпная коробка, принадлежавшая вышеупомянутой Энни Блэк. Цена не поднялась выше предложенной, а именно двадцати пяти центов. Предупреждение младшего Алана Блэка сделало свое черное дело.
Аукцион продолжался. Каждый раз, когда очередная коробка или корзинка продавалась, счастливый победитель, как правило, муж поварихи или кто-то из ее же клана забирал ужин и партнершу и они отправлялись искать местечко, где устроиться. Некоторые оставались в зале, другие шли на улицу, садились на расставленные там скамейки. Детям тоже кое-что перепадало, их угощали чем-нибудь вкусным. Сверстники приняли Хармони не особенно приветливо. Но она, привыкшая к их насмешкам и колкостям, не обращала внимания и поступила мудро: она нашла девочек, чей разум еще не был отравлен взрослыми.
Наконец осталось всего две коробки — Сэди и Клэр. Томас взял первую, поднял, поколебался, прежде чем назвать ставку. Он слегка нахмурился, раздумывая, как поступить. Конечно, он старался, чтобы все принесенное было продано, но, когда наступил момент назначить цену на ужин Сэди, он ощутил укол ревности. До сих пор подобное чувство ему было неведомо.
— Ну, преподобный, — выкрикнул кто-то из толпы, — а это чье?
— Это творение рук миссис Бишоп, — ответил Томас Мюллер и, откашлявшись, добавил: — Кто начнет?
Все молчали.
— Ну, давайте, кто ставит двадцать пять центов за то, что, уверяю вас, является пищей королей? — Он задержал дыхание, разрываясь между благородным желанием услышать хорошую цену и эгоистичным, чтобы коробка Сэди вообще не была продана.
— Двадцать пять центов, — раздался грубый, хриплый голос.
Клэр сразу узнала голос Рэда, их собственного повара, готовившего для работников ранчо. Он стоял рядом с двумя парнями из Глориеты возле самого порога. Она с благодарностью улыбнулась ему, держа Сэди за руку.
— Если он выиграет, то наверняка спросит секрет приготовления жареного цыпленка, — насмешливо прошептала она. Цыпленок его собственного приготовления на вкус был так же нежен, как старый кожаный башмак.
Сэди улыбнулась и посмотрела на Томаса. Ей хотелось поужинать только с ним, как жалко, что он священник. Ничего хорошего не может получиться из их дружбы. Абсолютно ничего.
— Итак, ставка двадцать пять центов. Кто больше, джентльмены?
— Тридцать, — объявил Чарли Бидл, самый молодой работник Клэр.
— Тридцать пять! — крикнул Рэд, с вызовом поглядев на веснушчатого соперника.
— Сорок! — на этот раз цену предложил Клэй, сын Энн Денни, которому недавно исполнился двадцать один год.
Взбешенная матушка как фурия сорвалась с места и пролетела через комнату, желая немедленно вправить мозги несчастному сыну. Она делала это таким гневным шепотом, что многие слышали каждое слово. Она шипела, что только через ее труп он разделит трапезу с особой вроде Сэди Бишоп.
— Сорок пять! — твердо заявил Рэд.