Они селятся в пределах досягаемости запахов с пляжа и кубинского рынка на побережье Атлантики, где бесплатно дают уроки сальсы и жарят квангу в банановых листьях. Кэл, в ситцевой белой майке, с болтающимся на смуглой шее ожерельем из ракушек, выбегает из их одноэтажной блочной хижины с протянутыми над верандой бумажными фонариками, и его голые ножки вязнут в песке. Скотт идет вдоль берега в сомбреро, под расстегнутой рубашкой блестит его поджарое вспотевшее тело. Ближе к их дому он что-то говорит Кэлу, потрепав его по взлохмаченной кудрявой макушке, потом подходит к Малии и нагибается, чтобы поцеловать ее. От него тянет маслом и жареными лепешками. Она облизывает губы.
- Привет, - говорит Скотт, стирая пот со лба и приоткрывая лицо их дочери, спящей у груди Малии с зажатым в крошечном кулачке грызунком. Возле у комариной сетки покачивается бамбуковая люлька и сохнут серфы, мокрые купальники болтаются на пластиковых стульях.
- Привет, - отвечает она, и ее голос тонет в шуме ползущих на песок волн. У вспенившейся кромки Кэл собирает ракушки, его майка намокла в соленой воде, на плечах размазан крем от загара. В соседнем доме на углях жарят свинину и фахитас, и запахи ананасов и папайи тянутся по всему побережью под Боба Марли с пластинки.
- Мы дома, - говорит Малия, опираясь головой с повязанной на ней банданой на плечо своего мужа и поудобнее перехватывая двухмесячную Иззи на руках. «Nada, nada», - бормочет кто-то под помехи в эфире радиоприемника, присев перед ним на корточки на левой веранде, закрытой засушенными листьями пальмы и клеенкой от тропических ливней.
– Adajo del pueblos!
Рука Малии проскальзывает между горячими ладонями Скотта, и она ощущает, как он сжимает ее.
- Мы дома, - соглашается он.
Комментарий к В Гаване ждут снега
Кто читает “Хейл-Стилински-Арджент”, мб вы заметили, что хэдканоны в этих фиках чуть-чуть перекрестились. Это я люблю все продумывать, а писать как-нибудь потом :))
Предугадывая вопросы о логике: температура у Малии как результат того, что она не регенерирует после рождение детей. Иззи она выносила, будучи на 99.9 человеком.
Почему острова - потому что на них жизнь неспешная, с океаном в пределах видимости, температурой 90+ по Фаренгейту и крутыми островными штучками вроде гавайских рубашек, гавайской музыки и деревянных богов)) Почему Куба - потому что на отпуск меня занесло в это местечко в Атлантике посреди Латинской Америки. Жаль, не могу прикрепить фотки, поэтому кто хочет увидеть кубинский колорит в хэдканоне концовки этого фика - ищите меня в инсте takost_ )))
Тут только о Скалии, ничего не вырезано и не выкадировано, как я писала бы, составляя репак комп. игр, но если кому интересно знать о будущем упомянутой пару глав назад Стидии - в таймлайне концовки их дочке Леви около года. А Лиам с Тео где-то на пути на Кубу в ретрокаре, ага-ага))
+ эстетики глав:
https://vk.com/wall-128924855_87
https://vk.com/wall-128924855_96
https://vk.com/wall-128924855_99
https://vk.com/wall-128924855_105
https://vk.com/wall-128924855_146
========== Пропущенная сцена. Бог продает облепиховый чай и просит его не искать ==========
Дождь хлещет в лобовое стекло с напором лопнувшего садового шланга, позабытого на прямоугольнике суховатой травы под кустом гибискуса. Они все едут и едут, на этом потрепанном облепиховом «шевроле», рассекают водянистый туман в пустых и покинутых городках, с обеих сторон стиснутых железнодорожными переездами, объезжают супермаркеты – «Хлопья “Куэйкер оутс” – питательно, воспитательно, предпринимательно!» – и безымянные мотели, где для постояльцев утром варят овсяную кашу.
Они проводят жизнь в дороге, месяц за месяцем расходуя деньги на бензин, кока-колу и одноразовые мобильники. Бывает, остановятся на обочине, на заднем сиденье Малия ляжет к нему на колени, а он до рассвета будет рассказывать ей о доме, где их ребенок станет есть ложкой домашнее черничное варенье прямо из банки и в грозу забираться к ним в кровать, главное бегом-бегом в объятия мамы и папы.
Им по девятнадцать, Скотту и Малии, они еще хотят когда-нибудь закончить колледж и, в сандалиях на босу ногу, перебирая струны гитары петь рождественские песни или снимать друг друга на видеокамеру, чтобы пересматривать пленку долгими осенними вечерами с миской горячих тамале, медовым чаем в любимых кружках.
В ту зиму по утрам было дождливо, хлябисто, они тогда частенько оставались дома. Скотт любил наблюдать за Малией, лежа на матрасе в блеклой, неприветливой комнате мотеля, за тем, как славно, как безыскусно она изучает в зеркале свое голое тело, которое совсем скоро изменится, округлится. В такие минуты тело это делалось простеньким, даже детским. Скоро будет бегать малыш, сновать между их ногами. Потом Скотт подумает, каким простым, естественным ему это казалось – что Малия родит ребенка.
– Оставим его? – она натягивает вязаную безрукавку на свою наготу, растягивается на кровати, находит его руку. Ребенок – это такая вещь, которая может произойти с тобой, а может и нет.
– Ты думаешь, я буду хорошим папой?
– Я не знаю. Разве ты хотел становиться отцом в девятнадцать?
– Наверное… я об этом как-то не думал. Но, по-твоему, это не удивительно, что мы, ну, зачали ребенка? И в нем уже есть что-то от тебя, а что-то – от меня. Тебе не интересно узнать, какой он будет?
– Ну, Нобелевскую премию он точно не получит, - Малия опускает ладонь Скотта на свой живот. – Волосы у него будут закрученные, как макароны. Это потому что твои гены сильнее моих. И челюсть. Она будет чуть-чуть, ну, косить влево. Как у тебя. Совсем немного, знаешь, никто и не заметит.
– Значит, косить влево? – интересуется Скотт. Малия улыбается. Потом Скотт будет часто вспоминать эту ее улыбку – широкую и счастливую, как у ребенка из рекламы «Киндер сюрприз».
\
Скотт останавливает машину на бензоколонке уже под утро – серое, как дешевый одноразовый мобильник, который не смолкает вот уже четыре месяца – это Стайлз хочет знать, все ли у них в порядке. Скотт поворачивает голову, кладет руку на колено Малии, скрытое под шерстяным маминым пледом, и целует ее, хотя она спит и этого не чувствует. После тех случаев, ну, с детьми, она похудела на фунтов пятнадцать, совсем перестала улыбаться и засыпает только в машине, когда он всю ночь катит на запад, изредка останавливаясь на круглосуточных заправках, чтобы купить молока и сигарет и узнать, где лучше свернуть на Техас.
Малия просыпается, когда Скотт приносит облепиховый чай в картонных стаканчиках и набирает смс-ку Стайлзу. Он не знает о ребенке, поэтому Скотт пишет ему что-то про выходные у мамы, и плевать, что сообщение из пяти слов в другой штат будет стоить ему целое состояние, равное бензину до крайней точки Калифорнии или недельному пребыванию в каком-нибудь придорожном мотеле. Честно, Скотту все равно, что он не выходил на связь почти полгода. Его больше волнует Малия и очередная попытка заставить ее что-нибудь съесть – да хотя бы ложку апельсинового джема.
– У них там два завтрака по цене одного, почти задаром.
– Возьми себе, ладно? Пожалуйста. Я поем на следующей заправке.
– Малия. – Скотт берет ее лицо в ладони.
– Не говори об этом. Не надо, – обрывает его она. Отворачивается к окну, сгибает ноги в коленях. Тело ее снова простенькое, детское. Скотт кладет руку ей на плечо. Только вот толку.
В их жизни осталось огромное белое пятно, которое они так и не заполнили – мнимая ячейка семьи, чистота домашнего, привычного, где свой дом на юге Калифорнии, какой обычно собирают в пазлах на тысячу элементов, и живой малютка-сын.