Саныч уже захекался, ещё бы, бежать так быстро и так долго в его возрасте это уже сродни чуду. Он споткнулся и плюхнулся в лужу и так в ней благополучно с бульканьем и исчез. А вот Ким продрожал гордо в одиночку удирать от неизведанной твари, попутно выискивая куда бы забраться ему или во что нырнуть.
Про себя Ким радовался, что время то позднее, большинство селян разошлись по домам и уже спят, так что улицы пустые, а то бы жертв могло быть много. Но вот Ким понял что больше бежать не может, по сему выхватив нож, набравшись решимости, приготовился сражаться на смерть. Ибо охотник он или трусливая курица? Пусть он понимал, что если уж и пистолет не помог то куда уже ножу, но мужчину утешало лишь то, что он встретит смерть как подобает охотнику. Хотя умирать Киму не хотелось. И вот на таких трагичных мыслях он резко затормозил и развернулся, сверкая свирепым взглядом, а зверюги того...нет...
Прасковья Никитична, выходила выносить свиньям объедки оставшиеся после готовки, вернулась в дом напевая грустную песенку. Это была дородная, круглолицая и розовощёкая женщина не лишённая привлекательности, но измученная бытом, мужем пьяницей и лентяем и непослушными детьми.
Женщина ставила в русскую печь горшок, как дверь скрипнула, а сквозняк резко пахнувший внутрь задул единственное огниво. Воцарился мрак. Прасковья, услышала, как некое тело вползает в дом, тяжело кряхтя и шумно сопя, ну совсем как ее благоверный, когда возвращается с шинка (бара) или его приносили собутыльники. Слезы обиды застрелил ей глаза, она тут до ночи ужин этому ротозею готовит, а он по кабакам шляется и последние деньги проматывает.
Хозяйка опально схватилась за фамильную сковороду, чугунную, увесистую, она ещё служила воспитательным элементом бабушке Прасковьи, а потом матери.
– Ах, ты Ирод окаянный! Ах, ты пёс блохастый! Опять нажрался, как свинья?! – Возмутилась хозяюшка и как приложилась со всей дури по голове ползучего, а теперь доходящего. Раздался гулкий звон удара метала об металл. Но если женщина начала воспитательные работы, ее никто не остановит, даже смерть воспитуемого.
– Я на тебя потратила лучшие свои годы! – крикнула она, краснея щеками и опять приложилась от души по голове несчастного.
– Я тут ноги стираю, туда суда по хозяйству мечусь, а оно бухает! – и опять гулкий бах, незванный гость понял свою ошибку и решил ретироваться, но не успел, ведь баба метнулась коршуном за ним.
– Помощи от тебя не дождешься, лучшие мои годы на тебя убила! – И "бэмсь" по заднице чугуном.
Раздался жалобное скуление, некто запуталось в лапах, падая, вылетело из двери. А ему для ускорения еще раз дали по заднице чугунными воспитательными мерами.
Чудище бежало со всех четырех лап без оглядки. И на его доселе без эмоциональной морде читался истинный ужас, а глаза стали размером со сливу.
Ким искал чудовище, пришел на звон метала и как раз увидел как стальной волк вылетал из-за калитки, а ему вдогонку прилетела сковородка, аки бумеранг, но без режима возврата.
Сковородка срикошетила от образины и полетела в охотника, но его спасло от черепно-мозговой его нечеловеческие реакции. И сковорода могильным надгробием врезалась в землю ручкой, как немой памятник горю и самоотверженности. Ким заворожено смотрел на чугунное изваяние, пока не услышал крики из дома, испугавшись за хозяйку, поспешил ей на помощь. Но скоро помощь потребовалось ему, потому как гнев ещё не утих, а в арсенале Прасковьи обнаружилась ещё скалка....а тут ещё один желающий получить исцеляющего удара скалочкой появился в дверях...Ким запоздало понял, что человек хуже любого зверя, а разъярённая баба, хуже всех вышеупомянутых. Теперь он понял, почему доселе не женился и вряд ли теперь жениться.