Заметив его, правитель сделал охране знак, Офицера немедленно пропустили на трибуну.
- Милорд спрашивает, уверена ли ты, что обвиняемый за все время разбирательства ни разу не солгал.
- Уверена, - девушка слегка улыбнулась. - Голову даю на отсечение.
- Я не буду этого переводить, - сказал Черный. - Ты ведь не понимаешь, насколько по нашим законам серьезно то, что ты сейчас сказала.
- Я вполне понимаю, где нахожусь, и отвечаю за каждое свое слово.
Он пожал плечами и принялся переводить. Приближенные Иедавана переглядывались между собой, один из них - рослый широкоплечий лохматый мужик на добрую голову выше правителя - кривил губы. Сам правитель выглядел невозмутимым, но она чувствовала - для него очень важно все, что она говорит. Поэтому, поколебавшись, всетаки добавила:
- Я, конечно, не говорю на вашем языке, но зачем мне это, к примеру, чтоб видеть - вы, милорд, не хотели верить, что этот человек виновен, но перед лицом доказательств и свидетельств уступили. А сейчас пытаетесь понять, зачем я все это придумала, и есть ли у меня свой интерес. Вы правы - своего интереса в этом деле у меня нет и быть не может.
Черный перевел. Иедаван вздрогнул.
- Милорд спрашивает, а не лгал ли ктонибудь в ходе разбирательства?
- Ну как же, - спокойно отреагировала девушка. - Трое из говоривших. Вот тот мужчина в черном камзоле с искрящимися пуговицами, - она повернулась и показала рукой в ту сторону, где сидели выступавшие на процессе свидетели. - Он был очень нервозен. Потом, вот тот, в желтосером одеянии, с короткой бородкой и белым поясом. И вот тот, в синем плаще, в черных сапогах с белой отделкой. Эти двое, давая показания, искренне верили, что их ложь - во благо.
- Я подтверждаю, - вдруг вмешался Офицер. - Кайндел занимает в Организации Спецназначения именно то положение, о котором упомянула, и оказывает нам помощь того плана, как было сказано.
Когда Федеван закончил переводить, в зале воцарилась полнейшая, гнетущая, угрожающая тишина. Люди сидели неподвижно, ктото смотрел на Кайндел, ктото - на соотечественников, которых назвала девушка, и молчание их звучало, словно предостережение - думай, что говоришь, чужачка. Только охрана да свидетели, на которых указала Кайндел, оставались невозмутимыми, они ничего не демонстрировали, и их равнодушие до какойто степени структурировало и умиряло взбаламученное пространство безмолвно выражаемых человеческих эмоций. Маску невозмутимости уронил даже сам правитель. Он поднялся с кресла и сделал резкий знак оруженосцу, который поспешил унести меч. Следующий жест был сделан в сторону бойцов, окружающих обвиняемого, они подхватили парня под локти и потащили из зала, да так быстро, что девушка едва успела перевести дух.
Иедаван чтото сказал, глядя на курсантку, и Федеван поспешил объяснить, что правитель благодарен ей за ответы и отпускает ее. Следующую фразу правителя, сказанную в полный голос, он тоже перевел - судебный процесс был прерван «до выяснения дополнительных обстоятельств дела». Офицер схватил девушку за плечо и потянул за собой. Звук быстрых шагов по каменному полу в тяжелой тишине казался вызывающим и дерзким. Последнее, что она увидела, обернувшись в дверях залы, были глаза одного из лжесвидетельствовавших иавернцев.
- Ну, наделала ты дел, - буркнул Офицер. - Пойду разруливать возникшую проблему, а ты сиди, будь добра, в своей комнате и никуда не выходи.
- Офицер, послушай…
- Потом, потом! Кстати, как ты угадала, о чем он думал?
- Я никогда не гадаю, я ж не гадалка. Правда, в подобной ситуации число вариантов того, что человек может думать, невелико, и очень сильно отличается друг от друга сопровождающим выражением лица.
- Молодец, - одобрил оэсэновец. - С тебя будет толк… Лети, следи, чтоб она никуда не выходила из комнаты. - И, втолкнув обеих девушек в их комнатку, прикрыл за собой дверь.
- Блин… - Кайндел вздохнула и прижалась лбом к стене.
- Ты просто чудо! - улыбнулась Лети. - На тебя так внимательно все смотрели… Почему ты огорчена?
- Есть причина. В частности, потому, что меня скоро придут убивать. Причем очень скоро.
Глаза у пушистой девушки округлились. У нее была совсем иная мимика, чем у людей, но Кайндел уже привыкла и понимала ее почти так же хорошо, как и мимику своих соотечественников. Удивление выражала каждая черта ее тела и лица, и даже пушок на ушках встал дыбом.