Остальное пребывание в комнате с мягкими стенами мало чем отличалось от уже пережитого. Ведро полное воды появлялось, когда Тартор терял сознание. С едой тоже особых проблем не было — главное, успеть изловить существо. А боль от ядовитых иголок? Что ж, ко всему привыкаешь…
Однажды Тартор проснулся от мысли, формировавшейся в нём уже долгое время и, наконец, ставшей понятной. Он уже долгое время не лишался рассудка! Но не успел он толком обрадоваться, как стена вновь заскрипела: на этот раз зашевелился больший кусок — как раз в рост человека. В образовавшемся проёме стоял прим в светло-фиолетовом халате. От комнаты его отделяли стальные прутья решётки.
— Это ты травил на меня ту дрянь! — закричал Тартор и кинулся к проёму. Но прим стоял от решётки на безопасном расстоянии: никак не достать.
— Не стоит, за вас уже поблагодарили, — сухо ответил прим. — Игольчатый борк, которого вы соизволили назвать дрянью, был ключом к вашему выздоровлению.
— Ты — тварь! — только и выкрикнул Тартор и заколотил по стальным прутьям, в кровь разбивая руки и ноги.
— Вас уже ждут в приёмной, — так же безучастно сообщил Лакто. — Когда ваш пыл немного поубавится, можете быть свободны.
Прим развернулся и медленной, уверенной походкой зашагал прочь. Тартор тяжело дышал, со всей только возможной ненавистью глядя вслед.
Глава 3
Вне закона
— Нет, давай уж теперь пешком пойдём! — потребовал Тартор.
— Без извозчика даже? — удивилась Филика. — Ты выглядишь не очень…
— Я хочу размять ноги, — сквозь зубы процедил Тартор.
— Как знаешь, — согласно кивнула Филика.
Они вышли из больницы. Вечерело. Улицы на удивление малолюдны благодаря рабочей перевозке: граждане спешили домой с работ, утрамбовавшись, что селёдка в банке, в воздушные вагоны. И это радовало. Лёгкий ветер постоянно менял направление, принося с собой то запахи цветов, то мокрой кожи, а иногда и палёной резины. Сар был многолик. Среди леса причудливых жилых зданий возвышались громады заводов, фабрик, мануфактур… Здания были любых размеров и форм. Словно химерическая смесь разношёрстных фантазий выжившего из ума архитектора. Сар пугал своей контрастностью. Но было в этом что-то очаровывающее. Что-то, что держит тебя. Что-то, что, после проклятий и негодований, заставляет вернуться. Что-то необыкновенное…
Вскоре безжизненным электрическим светом зажглись фонари вдоль тротуаров. По спине Тартора пробежал холодок. Он встряхнул головой, в надежде сбросить наползавшие образы пребывания в комнате со светло-фиолетовыми стенами. Помогло.
— Лакто, главенствующий клиникой, сказал, что твой помутившийся рассудок удалось прояснить, — решила прекратить затянувшееся молчание Филика.
— Я этому ублюдку премного благодарен… — выдохнул Тартор, невольно почесав многочисленные струпья от иголок борка на боку.
— Как так можно говорить? Он ведь спас тебя! — поразилась Филика.
— Действительно, давай не будем об этом говорить, — Тартор хотел забыть. Всё забыть. Чтобы никогда, никогда, никогда не вспоминать тот ужас.
— Тебе не понравилось лечение? — спросила Филика.
— Я ведь попросил не говорить об этом, — еле сдержал себя в руках Тартор. — Я серьёзно. Не будем…
И опять молчание. На этот раз оно продлилось около часа. Пока наёмники не прошли ворота в Сады Осевого района. К внутренней стороне ворот был приклеен, с подрисованными карандашом непристойными деталями и частями мужских тел, плакат с двумя красавицами: «Кира — Красный Цветок Пустыни! Вместе с любимыми девочками…». Дорожки и некоторые растения освещались фонарями. Приятно пахло зеленью и цветом.
— Этот город злит меня, — поделилась переживаниями Филика, то и дело косясь на подстриженный в форме скалящегося волка куст оранжевого трествольника, изнутри освещённый электричеством. — Как живой, зараза.
— Кто, куст или город? — спросил Тартор.
— Да и то, и другое! — ответила Филика. — Я не понимаю. Слишком много в нём всего. И заводы, и сады, и гостиницы… Всё такое разное, не клеящееся одно с другим…
— А меня уже ничего не злит, дорогая, — сказал Тартор и прикоснулся к руке собеседницы.