Крохотный огонёк свечи плохо освещал, но и на том спасибо. Узкие, заросшие плесенью и паутиной стены вели вглубь пещеры. Неприятный гнилостный запах нарастал с каждым шагом. Я начинал сомневаться в правильности нашего решения. Что мы, вообще, здесь забыли, спрашивается?
Постепенно начал нарастать шум, похожий на шипенье. И чем глубже мы спускались, тем громче он становился. Я схватил Джину за руку. Это произошло в тот момент, когда под ногами проползла змея. А впереди их были тысячи. Целое кодло ядовитых змей. Они ползали друг по другу, костям и камням, пролазили в глазные отверстия желтеющих черепов. Кобры, гремучки, мамбы, гадюки, удавы — всех не перечесть. От детёнышей до гигантских особей. И кладки яиц повсюду…
Мы не были им интересны. Гнилостный запах, буквально резавший глаза как мясник окорок, источался тушками крысонов, кроликов и других животных, которых просто было невозможно различить. Некоторые змеи растянутыми до невозможного пастями заглатывали добычу. Жуткое зрелище. Я еле сдержался, чтобы не вырвать.
Мы попятились назад, развернулись и побежали прочь. Я не знаю, следовало это делать или нет. Они ведь тоже живые существа. Тем более, нам вреда они не причинили и даже не пытались. Мы вошли в их дом непрошенными гостями, а они позволили нам уйти. Но всё же, я сыпнул из рожка взрывной порошок на ладонь, слепил комок и запустил в их логово…
Посыпался потолок. Один камень угодил Джине в руку. Она не сбавила скорость, но столько проклятий полилось тогда в мой адрес, что звёзд на ясном небе меньше. Мой страх и ненависть к змеям чуть не похоронили нас в той пещере. Повезло. Мы успели выбраться.
В месте разорванного рукава Бабочки краснела ссадина. Я достал лечебный отвар (приготовленную Тисом, к громадному списку незаменимых качеств которого можно приписать и врачевание) и протянул пострадавшей. Джина выхватила отвар и со всей силы толкнула меня. Я еле удержался, чтобы не упасть. Опять в сердцах меня выругала, а потом взяла и расплакалась. Чего это она?
Да, мой поступок богиню змей Геллизу вряд ли порадует…
А вот и остальные бегут. Взрыв услыхали, должно быть. Я был немного не в духе, когда они принялись расспрашивать о случившемся. Первым делом, как это и подобает командиру, выругал их по первое число. Если они все здесь, то кто повозку охраняет? Верблюд? Его первым делом и украдут, вместе со всем остальным. Никогда, что бы ни случилось, нельзя оставлять наш лагерь без присмотра! Хоть кто-то один охранять да должен! А чем больше — тем лучше.
На этом наш привал закончился. От греха подальше, как говорится.
Кич набросал дров в топку. Всё ещё злая на меня Джина закрылась в кабине. Мы уселись по местам. Самоходная карета тронулась с места.
Нас трясло сильней, чем раньше. Кажется, Бабочка перестала утруждать себя объездом кочек и ям. Нас подбрасывало как игральные кости в стакане. Рожки Брока оставили заметные вмятины в потолке… Почему-то все смотрели на меня с осуждением, что ли. Но молчали. А нас всё трясло, всё кидало. Кич постучался к Джине, но она облила его ведром словесных помоев и порекомендовала оставить её в покое. Забаррикадировалась. Не выбивать же дверь? Когда нас подбросило так, как ещё раньше никогда не подбрасывало, я всё-таки решился поговорить с ней. И посыпавшиеся как зерно из мешка упрёки Брока с Кичем тут ни при чём. У меня ведь тоже совесть есть. Тем более, ещё полчаса такой езды, и от повозки вместе с нами ничего не останется.
Я постучал в дверь кабины водителя.
— Убирайтесь прочь, дети шакалов! — перегородка приглушала голос, но не гнев и отчаяние, заточённые в нём.
— Джин, открой, это я.
— Тебя, проклятый крысон, я меньше всего видеть хочу!
— Ну перестань уже, — повозку вновь качнуло и моё темя поздоровалось с потолком. Больно.
— Пошёл прочь!
— Открой дверь, не дури.
— Оставь меня в покое, — голос звучал менее агрессивно.
— Ну, Бабочка, Джиночка, красавица черноокая, незаменимая спутница наша, открой дверцу.