— Сука! Это место сведёт меня с ума! –крикнул Александр, и его голос сорвался на визгливую ноту. Руки не слушались, пальцы скользили по засову, запирая его с лихорадочной поспешностью. Затем он заметался по дому, как загнанный зверь. Щелчок за щелчком загорался свет по всему дому. Яркий свет, почти болезненный, должен был рассеять тени и выгнать притаившуюся панику.
Мужчина обыскивал каждый угол дома с маниакальной тщательностью. Заглядывал под диван, за шторы, в шкафы, размеры которых внезапно казались подозрительными. Александр замер над люком, ведущий на чердак. Сердце бешено ударялось о рёбра. Иррациональная уверенность, что кто-то прячется на чердаке, гвоздем засела в мозгу. Страх сменился странной, почти гипнотической тягой. Он должен был подняться и убедиться, иначе здравый смысл пообещал его покинуть.
Фонарик в руке дрожал, выхватывая из мрака уже до боли узнаваемый хаос. И тут луч скользнул по знакомому угловатому силуэту, торчащему из картонной коробки — печатная машинка «Адервуд». Александр подошёл и отодвинул коробку. Пальцы коснулись холодных металлических клавиш. Странное успокоение разлилось по нервам.
Он вытащил её. Она оказалась тяжёлой. Смахнув пыль и грязь рукавом, почти машинально спустился вниз в гостиную. Поставил машинку на письменный стол, с трудом вставил в каретку пожелтевший лист бумаги, найденный в той же коробке, откуда вывалилась машинка. Александр, выдохнув в предвкушении, нажал пробел, после которого с характерным металлическим лязгом каретка сдвинулась.
«Исправна! Это невероятно», — подумал он.
Александр опустился на стул. Пальцы зависли над клавишами. Голова гудела от остатков страха, похмелья и вдруг нахлынувшей, неудержимой волны, не творчества и не вдохновения. Это был настоящий уран в голове, требующий освободиться через напечатанные слова. Рой мыслей, обрывков фраз, образов, но все они улетали прочь, как испуганные птицы, когда он пытался поймать их для задуманной космической саги, своего проекта, над которым бился месяцами безрезультатно. Космос казался теперь бесконечно далёким и пустым, будто лишенным смысла.
И тогда, из самой глубины этого хаоса, всплыло лицо. Анна с её смеющимися глазами один цвета моря перед штормом, а второй мёда свежего урожая, и упрямой прядью волос, вечно выбивавшейся из-за уха. Анна, которую он видел лишь раз, но её образ так глубоко вклинился в подсознание. Пальцы сами потянулись к клавишам. Сначала неуверенно, потом быстрее, набирая темп.
Тук-тук-тук-ДЗЫНЬ!
Звук машинки заполнил комнату, ритмичный, гипнотизирующий, как шаги по каменному полу.
Александр погрузился с головой в работу. Мир сузился до яркого пятна света от настольной лампы, до желтоватых листов бумаги и чёрных, отчеканенных букв, появляющихся на ней. Он не думал не осознавал, что вытворяют его пальцы. Он был проводником будто чужих слов. Он просто гипнтотически печатал. Пальцы били по клавишам с нечеловеческой скоростью, каретка отчаянно звенела, снова и снова возвращаясь. Текст рос, лист за листом падал на пол, но Александр не замечал этого. Его сознание было где-то там, в этой истории, которая выливалась наружу с пугающей, кровавой дотошностью.
Он бездумно печатал, в мыслях пульсировала картинка с Анной. Пальцы стучали, как молотки, выбивая маячащие образы на бумагу.
Спустя несколько часов силы покинули его внезапно, словно кто-то выдернул штепсель. Пальцы онемели, спина пронзительно заныла. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Словно во сне, он встал из-за стола, пошатнулся и рухнул на диван. Темнота накрыла его мгновенно, как чёрный мешок. Александр провалился в мёртвый сон, без сновидений, лишь с глухим гулом крови в ушах и остаточным привкусом железа на языке.
Утро пришло с адской болью. Голова раскалывалась на части, каждый стук пульса отдавался в висках ударами молота. Сухость во рту была такой, будто он неделю жевал песок. Похмелье было жёстокое и заслуженное. Мужчина с трудом оторвал голову от подушки. Гостиная плыла перед глазами. Он в буквальном смысле дополз до ванной. Ледяной душ обжёг кожу, но немного отрезвил, смывая липкий ужас ночи и алкогольную вонь. Затем крепкий, обжигающий кофе и первая за день сигарета немного привели его в чувства. Дым щипал лёгкие, но приносил обманчивое облегчение.
И только тогда его взгляд упал на письменный стол. На гору исписанных листов, беспорядочно сброшенных на пол и на саму печатную машинку, застывшую посреди страницы, как свидетель. Память вернулась обрывками: страх, чердак, машинка, непреодолимая потребность печатать, Анна. Его сердце ёкнуло.