С тяжелым предчувствием он подошёл и поднял первый лист. Начал читать сначала медленно, не понимая, что там написано. Потом глаза заскакали быстрее по строчкам.
«Уличный фонарь, туман, шаги, нож... «Молчи, сука...». Описание борьбы. Рана на предплечье. Кровь. Холод камней. Насилие. Подробное, физиологичное, невыносимое».
— Блять… — единственное, что смог выдавить из себя Александр хриплым голосом.
Стерев рукой невидимое напряжение, он упал на пол. Сложив листы в стопку по порядку, он погрузился в напечатанный им текст и начал читать о том, как Анна возвращалась домой поздно ночью после смены в захудалой закусочной «У Глории». О пустынных улицах её родного городка, затянутых холодным туманом. О шагах, зазвеневших за её спиной на мощеной дороге. Быстрых и таких целенаправленных. О вспышке ужаса, леденящего кровь, когда из тумана вынырнула фигура в тёмной куртке с капюшоном, натянутым на лицо. О холодном лезвии ножа, приставленного к горлу, и хриплом шёпоте: «Молчи, сука, или зарежу».
Глаза мужчины предательски защипало. Сглотнув горькую слюну, он отбросил руку с листами, не желая дальше читать.
«Я не мог этого написать. Что за хуйня?» — подумал Александр.
Сделав глубокий вдох, его глаза снова вцепились в нервные строчки.
Отчаянная и яростная борьба. Анна сопротивлялась. Она била ногами, царапалась, пыталась кричать, но рука в перчатке сдавила горло. Нападавший повалил её на холодные, влажные камни. Тонкая ткань униформы трещала по швам и рвалась в клочья. Животный ужас в её глазах, которые Александр видел так ясно, будто стоял рядом. Тупой удар кулаком в висок, от которого мутная плёнка затянула взор. Острая, жгучая боль, когда нож, сорвавшись с цели, вонзился ей в левое предплечье. Истошный крик. Глубокая, пульсирующая алой жижей, рваная рана. Кровь, горячая и липкая, хлынула на камни, смешиваясь с землёй. Хриплый стон насильника, смешанный с её сдавленными всхлипами. Овладевание жестокое и методичное. Александру стало дурно от чётких подробностей каждой отвратительной детали: каждое движение, каждый звук — хруст гравия под телом, тяжёлое дыхание насильника, тихие, безнадёжные рыдания Анны.
Лицо Александра пожелтело как бумага, которую он держал в руках. Отвернувшись, скудный завтрак, состоящий только из чёрного кофе, оказался на полу. Он откашлялся и вытер рот тыльной стороной ладони. Кровь отхлынула от головы, оставив ледяную пустоту, его руки задрожали. Он читал дальше, отказываясь верить, что это были его, воспалённые алкоголем, мысли. Как самый страшный, самый мерзкий сон. Напечатанный его рукой. Слово за словом, жестокая сцена за сценой. Анна...униженная, израненная...
— Нет. Я не мог это написать, – хриплый стон вырвался из его горла. Листы выскользнули из ослабевших пальцев, рассыпавшись по полу. Мир опрокинулся. Пол ушёл из-под ног. Александр рухнул навзничь, ударившись головой о край ковра. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в потолок мутными глазами. В ушах звенела тишина, разорванная лишь треском падающих страниц. Шок, холодный и абсолютный, парализовал его. Это написал он, но он не помнил этого. Он не хотел этого, как будто кто-то другой вел его пальцы. А кто-то, кто знал, кто был там.
Вопросы, лишённые ответов, бились в его оцепеневшем мозгу, пока он лежал на полу среди чёрных букв, рассказывающих о боли Анны. Боль, которая казалось такой реальной и существующей. Страх вернулся вдесятеро сильнее, чем вчера у двери. Потому что теперь враг был внутри, в его голове, в его руках, на этих листах, валяющихся на полу, как обвинительный акт.
Глава 5
Александр лежал на холодном паркете, рядом с собственной рвотой, вцепившись пальцами в ворс ковра, как будто боялся провалиться сквозь него. Голова гудела адской кузницей. Каждый удар пульса отзывался за левым виском тупой, навязчивой болью. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжёлых бардовых шторах, резал глаза, как лезвие. Вчерашняя ночь растворилась в густом, непроницаемом тумане. Он помнил только стук старой печатной машинки, такой навязчивый, механический, как тиканье ржавых стрелок часов в пустом доме. Помнил это ощущение, пальцы летали по клавишам, мысли текли с бешеной скоростью, обгоняя саму возможность их осмысления, но что именно он изливал на бумагу — оставалось чёрной дырой. Попытки дать логическую оценку происходящему с провалом рухнули.