Когда он закончил рассказ, на кухне повисло гнетущее молчание. Анна смотрела не на него, а куда-то в пространство перед собой. Потом её взгляд медленно переместился на печатную машинку.
— Значит… — её голос был тихим, хриплым, — Ты ничего не знал. Ни про меня. Ни про мальчика. Ты просто печатал. И это оказывалось правдой, — она медленно покачала головой, — Это ахуенно странно, Александр.
Она посмотрела прямо на него. В её глазах стояли слёзы, но не от страха, а от осознания непостижимого, — Ты контролируешь это?
— Нет, — прошептал он, — Это как приступ. Чёрный провал, я выхожу из него, и там… — он кивнул в сторону листов со словами про Сайлоса, — Лежит правда. Я не знаю, откуда это берётся. Я не знаю, кто или что говорит моими руками, — Голос его сорвался, – Я боюсь этой машинки, Анна. Боюсь следующего раза. Что я напишу в следующий раз?
Анна долго смотрела на него. Потом встала, подошла к окну, глядя на хмурый сад. Её плечи были напряжены.
— А я… — она произнесла так тихо, что он едва расслышал, – …я боюсь, что однажды ты напишешь его. Того, кто… – она не договорила, обернувшись. В её глазах горел новый, острый страх. Не перед ним, а перед тем, что он мог узнать, — И что тогда? Что ты сделаешь с этим знанием, Александр?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неразрешимый. Александр посмотрел на свои руки, те самые, что в трансе выбивали чужие секреты на бумагу. Он не знал ответа. Ни на её вопрос, ни на его. Он знал только, что Анна вошла в его ад и протянула ему руку. И что чернильные тени прошлого и будущего сомкнулись вокруг него ещё плотнее.
Глава 8
Вечерние лучи ворвались в дом через высокие окна веранды косыми полосами, которые не столько освещали, сколько прорезали пыльные сумерки гостиной. Александр открыл глаза, не на диване, где заснул, а на прохладном деревянном полу. Его окружал хаос. Листы бумаги, испещрённые густо-чёрными отпечатками машинных букв, были разбросаны повсюду: под столом, на кресле, даже прилипли к его свитеру. Как осенние листья после урагана. Голова гудела от тяжёлого, неестественного сна, мышцы ныли от неудобной позы. И странное чувство, которое висело в воздухе, плотное и невысказанное, как запах озона перед грозой. То самое странное ведомое чувство, которое подняло его глубокой ночью, вырвало из объятий забытья и приковало к старой «Андервуд».
Он сел, потирая виски. События раннего утра начали всплывать обрывками. Анна, её каменное лицо, молчаливый уход после её странной фразы, что Александр когда-нибудь напишет про «него», сигарета на веранде, когда он вглядывался в непроглядную стену леса, пытаясь разгадать её тайну или хотя бы унять собственную тревогу, а потом холодная подушка дивана. Затем провал. Только смутное воспоминание о холодном металле клавиш под пальцами, о мерном, гипнотическом стуке машинки, который заполнял тишину дома, вытесняя все мысли. Он писал в неведомом трансе.
Собрав волю в кулак, Александр начал методично собирать листы. Бумага была шершавой на ощупь, чернила местами отпечатались на обратной стороне. Стесняясь самого себя, своей ночной истерии, он сгрёб стопку, стараясь не вчитываться в текст и положил на стол. Ледяная вода на лицо, щипание глаз от попадания шампуня — ничего не помогло. Тяжесть на душе не уходила, лишь отступила на шаг. Кофе, сваренный покрепче, и сигарета, выкуренная на том же месте веранды, где он стоял ранним утром, добавили немного ясности, но не спокойствия. Лес теперь был не угрожающе-чёрным, а серо-зелёным, влажным, но от этого не менее чужим и молчаливым.
Вернувшись в гостиную, он опустился в кресло напротив дивана. Солнечный луч лёг на стопку исписанных листов. Когда Александр взял её, его рука дрогнула. Он откашлялся, будто готовясь к публичному выступлению, и начал читать. Сверху, с первого листа заглавными буквами было напечатано:
«Законное убийство».
Ниже:
«Меня зовут Саманта Кларк. И я расскажу вам историю моего убийства.»
Мурашки побежали по спине Александра. Не литературный приём и не зачин детектива. Это выглядело как заявление, факт. Произнесенный чужим голосом, который звучал в его голове, пока его пальцы бежали по клавишам. Он читал дальше, погружаясь в текст, который становился окном в чужую, оборванную жизнь.
«Я работала в закусочной «У Глории». Не шедевр кулинарии, но чисто, сытно, народ простой. Моя жизнь была как у всех работа, квартирка-студия, подружки по выходным, мечты о чем-то большем, но без особой надежды. Пока не встретила Его.
Он вошел в закусочную как порыв свежего ветра. Дорогой костюм, идеальная стрижка, улыбка, от которой становилось тепло. Заказал кофе, смотрел на меня так будто видел только меня во всей этой забегаловке. Начал захаживать часто. Часто приносил цветы, не вялые гвоздики, а настоящие розы. Звал в рестораны, о которых я только слышала, говорил комплименты, которые не казались дешёвыми. Я совершила большую ошибку, которая стоила мне жизни. Я влюбилась по уши, как юная дурочка.