С детства я мечтал стать писателем. Слово было моим убежищем. Но отец считал это баловством, предательством. «Мужчины работают руками или управляют» — это был его девиз, выжженный кнутом на моей спине. Он был суров, даже жесток. Дела на фабрике шли не очень. Прибыль была невысокая. Поэтому он часто приходил пьяным. И тогда дом наполнялся криками, звоном битой посуды, глухими ударами. Он бил маму, а я прятался под кроватью, затыкая уши, но слышал всё. Однажды в школе мы с друзьями дурачились и разбили окно. Его вызвали к директору. Когда он вернулся…»
Александр замолчал, глотнув воздух. Текст бил по нервам. Анна, ведя машину, украдкой смотрела на него, видя, как он бледнеет. Её губы сжались в напряжённую тонкую нить.
«Когда он вернулся, он избил меня так, что я пролежал неделю в больнице с сотрясением мозга и трещиной в ребре. Мама плакала у моей койки, а он ни разу не пришел.
Я вырос и пошёл работать на его проклятую фабрику. Стал винтиком в его машине. Но ночью я оживал. Писал тайком, под одеялом с фонариком — истории, стихи, романы. Мою душу, выплеснутую на бумагу. Но он всегда находил их. Под матрасом, в старом сундуке на чердаке. Находил и сжигал у меня на глазах со злобной усмешкой. «Мусор!» — рычал он, и пламя пожирало мои надежды.
Потом я открыл для себя чудо – исчезающие чернила. Купил у странствующего торговца на местной ярмарке. Я мог писать! Безнаказанно. Днём чернила были невидимы. Ночью, при особом свете или тепле, они проявлялись. Я заполнил десятки тетрадей. У меня появилась моя тайная жизнь, мой бунт.
К сожалению, я не успел прославиться. Жизнь оказалась короче надежд. Однажды, я рискнул, переписал от руки лучший, на мой взгляд, роман. Показал его издательству в нашем городке, но жирный краснорожий мистер Голдинг, что тогда был главным редактором, только посмеялся надо мной, сказал, что моим романом может подпереть стол. После я самолично сжёг своё детище. Долгое время не притрагивался к листам.
А потом настал тот вечер, который разделил мою жизнь на до и после. Отец перебрал, как никогда. Скандалил, орал на мать. Потом схватился за нож. Большой, кухонный. «Я тебя прикончу, стерва!» — завыл он. Мама вжалась в угол, белая как мел. Что-то во мне щёлкнуло. Я бросился между ними. Вырвал нож или он сам налетел? Не знаю. Помню только его широко раскрытые, удивлённые глаза и алый фонтан из живота. Я не хотел этого. Просто хотел защитить её.
Он умирал медленно. Хлюпая, кашляя кровавой пеной. Смотрел на меня. Без ненависти, с каким-то недоумением. Мама сидела в углу, сжавшись в комок, рыдала беззвучно. «Не зови полицию, Эрик, — прошептала она, — Не зови. Мы просто скажем, что он ушёл. Ушёл и не вернулся.»
Я закопал его на заднем дворе. Под старой яблоней. Мама не смогла больше жить в этом доме. Говорила, в нём стало тесно от призраков, и ей больно смотреть на меня. Она уехала в Австралию, к сестре. Больше я её не видел.
Я остался один в этом доме. С призраком под яблоней. Начал снова писать и пил. Очень много пил. Пиво, виски, одеколон — что подешевле. Издательства отсылали мои обычные рукописи обратно с унизительными отказами. «Бездарно», «Неактуально», «Бред».
Потом я стал видеть Его. За окном. В сумерках или глубокой ночью. Фигура в глубоком, чёрном, как смоль, капюшоне. В руке толи светился ли фонарь, толи тлела трубка. Сложно было разобрать. Он стоял вдалеке и смотрел на мой дом, на меня. Я выбегал на веранду, а он скрывался в лесу. Только ветер шелестел листьями яблони. От страха, от паранойи я пил ещё больше. Заливал ужас и писал. После меня останется только одна книга. Написанная в пьяном беспамятстве и жгучей паранойе. Но она лучшее, что я когда либо писал. Надеюсь в глубине души, что когда-нибудь её кто-нибудь обнаружит и опубликует. И хотя бы после смерти я обрету славу. Или просто признание, что я был, что я чувствовал, что творил.
Так я и умер. Посреди единственной комнаты, где жил, в этом грёбаном доме. Не в постели, а на полу с пустой бутылкой в одной руке и пером с невидимыми чернилами в другой. Пока мой труп не начал вонять и пока вонь не привлекла почтальона.»
Александр опустил последний лист. В машине стояла гробовая тишина, нарушаемая только шумом мотора и его собственным тяжёлым дыханием. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя ледяную пустоту.
— Э.Д. Эрик Далтон, – прошептал Александр, голос предательски дрожал, — Боже правый. Это он! Он написал это через меня. Его дом. Я в нём живу сейчас.
Анна осторожно припарковалась у тротуара.
—Что с тобой? Ты белый, как простыня. Что там? Про Саманту? Про меня…?
Александр, все ещё находясь под гипнозом прочитанного, повернулся к ней. Глаза его были огромными, полными ужаса и странного озарения.