— Не знал бы я, что вы из полиции, то принял ваши слова за угрозу, — сказал Александр ему в спину.
Барнс громко усмехнулся. Дверь захлопнулась. Мигающие огни поплыли прочь по лесной дороге. Вой сирены затих вдалеке. Тишина вернулась, но теперь это была тишина после взрыва. Звонкая, напряжённая, полная отголосков только что пережитого унижения и страха.
Александр стоял посреди комнаты, его трясло. Гнев, страх, непонимание, стыд — всё смешалось в ядовитый коктейль.
Он вернулся к дивану. Его взгляд упал на телефон. Анна, ему нужно было услышать её голос. Хотя бы голос. Он схватил смартфон и снова набрал её номер. Он представлял, как телефон вибрирует где-то там, в её маленьком доме, освещая знакомое лицо на экране. Длинные гудки и отбой. Она сбросила вызов, опять.
Одиночество навалилось с новой, невыносимой силой. Он словно был отрезан от реальности, окружён только лесом, тенями и зловещим прошлым, которое, казалось, ожило и стучалось в его дверь, оставляя сообщения в пишущей машинке.
Его взгляд упал на тёмно-бордовый кожаный том. Провёл пальцем по выцарапанным инициалам Эрика Далтона. Коллега по цеху, писатель-затворник, чья судьба была ещё мрачнее его собственных подозрений.
Александр взял книгу. Бумага была слегка пожелтевшей, пахла пылью и временем. Он знал, что должен сделать. Знание это пришло внезапно, как озарение. Он пошёл на кухню, включил газовую плиту. Синее пламя зашипело. Он открыл книгу на первой странице и стал медленно водить страницами над огнём, держа их на расстоянии в несколько сантиметров. Тепло излучалось, обжигая пальцы.
Он делал это методично, страница за страницей. И буквы начали проявляться. Сначала бледные, потом все чётче. Коричневые, как старая кровь. Невидимые чернила, проявленные теплом. Как тайный дневник, исповедь сумасшедшего.
На первой странице проступили большие заглавные буквы: «Чёрный призрак».
Александр читал проявленные страницы, одну за другой:
«…отец требовал слишком многого. Говорил, мой талант — дерьмо. Что я позор семьи. Он сжёг не одну мою рукопись».
«Тот день разделил мою жизнь на до и после. Теперь он тенью стоит за моей спиной, в моём окне, в моей голове…»
«Есть нечто прекрасное в безумии. Оно срывает абстрактные маски с людей, обнажая их реальную гниющую сущность».
Александр читал, заворожённый ужасом. Проза Далтона в книге была жесткой, отчасти детективной, но эти тайные строки… это был чистый, нефильтрованный ад. Хроника убийства. Непреднамеренного, но всё же убийства.
«…похоронил его в саду, под яблоней, очень глубоко. Помню, как отмывал его кровь с пола. Она въелась глубоко в кожу рук, затекла под ногти, что я ещё неделю не мог отмыться от следов. А от запаха до самой смерти. Мать уехала, и я начал писать. И это было блаженство. Слова лились рекой. Тьма наконец обрела голос. Он приходил каждый вечер и стоял у окна. В чёрном капюшоне. И смотрел. Как сигнал. Как напоминание. Я знал — это он. Его призрак или моя совесть…»
Александр листал страницы, нагревая их, читая проступающие строки. Его собственная история, его собственные страхи отражались в этом кошмарном зеркале. Чёрный силуэт с мигающим огоньком у окна. Как у него сейчас. Прямо как у него.
«…пытался стрелять. Пули проходили навылет. Он не исчезал. Просто стоял и смотрел. Я перестал спать. Перестал есть. Писал всё больше. Ежедневно пил, чтобы хоть на мгновения обрести иллюзию покоя. Книга стала моим признанием и моей клеткой. "Чёрный Призрак" — это я. И он. Мы стали одним целым. Он приходит каждый вечер. Я не могу его остановить. Я не хочу. Он — моя муза. Моё наказание. Моё единственное спасение от полного безумия…»
Александр читал уже пару часов. Тепло от плиты, монотонное движение руки, жуткие откровения мёртвого писателя сливались в один кошмарный поток. Он узнавал себя в этой паранойе, в этом страхе перед наблюдателем из тьмы, в этой неспособности убежать от собственных мыслей.
«Помоги мне» — это послание Саманты или Эрика Далтона, взывающие из прошлого?», — задумался Александр.
Усталость, эмоциональное истощение, долгие часы без сна взяли свое. Глаза были усеяны красным кружевом и слипались. Голова тяжело клонилась. Буквы на следущей нагретой странице поплыли перед глазами. Он не заметил, как рука ослабла. Книга соскользнула с рук на пол. Его сознание погрузилось в тёмную, беспробудную пучину, где силуэты с капюшонами смешивались с образами Анны и кричащими буквами «Помоги мне», а мигающий жёлтый огонек у леса превращался в единственный источник света в бесконечной тьме.
На столе тихо завибрировал телефон. Экран светился: «АННА». Один раз, два. Потом погас. Тишина в доме стала абсолютной. Только за окном, на краю тёмного леса, всё так же мерцал неровный жёлтый огонек. И стоял чёрный силуэт в капюшоне. Неподвижный. Наблюдающий. Ожидающий.