Глава 12
Сон был тяжёлым, как свинцовая плита, придавившая грудь. Александр лежал посреди гостиной на голом полу, отвернувшись от хаоса: пустые бутылки, смятые пачки сигарет, стопки листов, опрокинутая лампа — всё это сливалось в серо-коричневую массу на периферии его сознания. Голова гудела, пульсируя в такт какому-то назойливому, монотонному звуку.
Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук.
Сначала он решил, что это просто кровь стучит в висках, отголосок саморазрушения, ставшего его привычным ритмом. Но звук не сливался с внутренним гулом, он был внешним, настойчивым, требовательным. Прошло несколько мучительных минут, прежде чем сознание, скользнув по поверхности боли, ухватилось за реальность: стучали в дверь.
Стон, низкий и хриплый, вырвался из его пересохшего горла. Александр поднялся, опираясь на локоть, мир поплыл перед глазами. Он встал, пошатнулся, и поймал себя за столешницу кухонного острова, спасаясь от падения. Каждый шаг к двери отдавался молотком в черепе. Он не помнил, когда последний раз ел, мылся или просто открывал шторы. Жизнь свелась к этой комнате, к полу, к туману в голове и к клавишам печатной машинки под грудой бумаг.
Дверь открылась с протестующим скрипом. И в этот проём, залитый тусклым светом хмурого утра, ворвался ураган по имени Анна.
Она буквально влетела, едва не сбив его с ног, неся с собой запах мокрого асфальта и свежести после дождя. Её волосы, тёмные и тяжёлые от влаги, струились по плечам, оставляя мокрые следы на легкой ткани платья. Оно было нежно-голубым, воздушным, почти невесомым, и контраст между этим эфирным видением и его собственным затхлым миром был настолько резок, что Александр на мгновение забыл о боли. Он залюбовался: тонкие бретельки, линия ключиц, изгиб талии. Этот зефирный шарм и красота Анны всегда действовала на него как удар, но сейчас, в его помутнённом состоянии, она казалась почти галлюцинацией.
Галлюцинация тут же заговорила, и голос её был острым, как лезвие.
— Александр! Господи, наконец-то! Я думала ты сдох! Я полночи названивала! — её слова вылетали пулемётной очередью. Разноцветные глаза в сумраке комнаты — один тёмно-карий, почти чёрный, другой – холодный, пронзительно-голубой, сузились, излучая чистую ярость и презрение, которое резало больнее любого ножа.
— Что с тобой? Похож на бомжа! И пахнешь также!
Александр молчал. Он просто смотрел на неё, впитывая этот взрыв голубого платья, цветочного аромата и, по его мнению, забавного гнева. Восхищение, смешанное с глухой виной и усталостью, приглушало остроту её слов. Он смотрел, как её грудь вздымалась от гнева, как капли дождя застыли на ресницах. Она была потрясающе живой и невероятно злой.
— Ты меня слышишь вообще?! — она резко помахала рукой у него перед самым лицом, заставив его невольно моргнуть, — Посмотри на себя! Ты ужасно выглядишь! И... Господи, как же от тебя просто ужасно воняет!
Её слова, наконец, достигли цели. Он потупился, ощущая жар стыда на щеках. Он не задумывался об этом днями.
— Душ! Потом поговорим, — скомандовала Анна, указывая рукой в сторону ванной её тон не оставлял места для возражений, — Сейчас же! Я сварю пока кофе. И попытаюсь проветрить это логово.
Она двинулась к крошечной кухне, отодвигая на пути пустые бутылки ногой, с отвращением морща нос. Александр, покорный, как сломанная игрушка, поплёлся в ванную. Холодная вода сначала обожгла, потом принесла облегчение. Он стоял под струями, пытаясь смыть с себя не только грязь и запах, но и тяжесть последних дней. Вода уносила часть тумана, проясняя воспоминания о вчерашнем визите — холодные глаза сержанта Барнса, его странный визит по не менее странному поводу.
Он вытерся грубым полотенцем и, не найдя чистого белья, просто обернул его вокруг бедер. Капля воды скатилась по напряженной мышце спины. Он вышел в гостиную, чувствуя себя немного более человечным, но невероятно уязвимым.
Анна стояла у окна, держа две дымящиеся кружки. Она обернулась на его шаги и замерла. Её взгляд скользнул по его торсу, по чётким линиям плеч и пресса, проступившим сквозь бледную кожу, по тёмно-русым, почти каштановым прядям волос, спадавшим влажными прядями на лоб и щеки. На мгновение в её разноцветных глазах мелькнуло что-то неуловимое. Не гнев, не презрение, а что-то смущённое, почти растерянное. Она резко отвернулась к окну, сделав вид, что внимательно рассматривает мокрые ветви старого клёна во дворе.