— Оденься, ради всего святого, —пробормотала она, голос потерял часть своей стальной твёрдости.
Александр молча прошёл к дивану, используя его высокую спинку как ширму. Он натянул старые джинсы и выцветшую чёрную футболку, чувствуя на себе её вкрадчивый взгляд и молчаливое ожидание. Натянутость висела в воздухе гуще сигаретного дыма.
Они вышли на веранду. Дождь превратился в мелкую морось, наполняя воздух сыростью и запахом прелой листвы. Анна протянула ему кружку с чёрным кофе. Александр жадно глотнул обжигающей жидкости, почувствовав, как её горечь прогоняет последние остатки оцепенения. Затем он автоматически достал пачку сигарет из кармана джинсов, выбил одну и закурил. Дым, едкий и знакомый, смешался с влажным воздухом.
Он молчал, собираясь с мыслями, с духом. Анна стояла рядом, опираясь о старые, облупившиеся перила, её взгляд был устремлен куда-то вдаль, за мокрый сад на густой хвойный лес. Она казалась напряжённой, собранной, но под этой оболочкой он чувствовал дрожь, как у загнанного зверя.
— Вчера у меня был полицейский, — начал он наконец, голос был хриплым от долгого молчания и сигарет. Он затянулся, наблюдая за дымом.
— Сержант Барнс приехал, потому что кто-то сообщил полиции о доносящихся криков из моего дома, — он сделал паузу, ожидая её реакции, — Что случилось, Анна? Что тебя напугало вчера? Что тебе прислала Джессика? Кто угрожает тебе?
Анна не ответила сразу. Она медленно повернулась к нему. В её глазах не было страха. Там было нечто худшее —леденящее, абсолютное знание. Она молча достала из кармана платья телефон, разблокировала его, нашла что-то в галерее и протянула ему. Одновременно её свободная рука потянулась к его пачке сигарет, лежащей на перилах. Она вытащила одну, закурила с резким, нервным движением.
Александр взял телефон. На экране было фото, крупный план. Спальня, приглушённый свет ночника. На кровати, половиной лица в подушку, спал Барнс. Он сразу узнал его черты лица, скулы, маленькие впавшие глаза, только на фото у него тёмно-русые с тёплым рыжим отливом волосы. А вчера, как и в ту ночь, когда они шерстили лес в поисках пропавшего мальчика, его волосы были угольно-чёрного цвета. Саманта сделала это фото украдкой, когда он спал в её постели.
— Что за хуйня? Это же сержант! Саманта Кларк встречалась с ним? — начал Александр, но слова застревали в горле. Его взгляд скользнул ниже, к краю кадра, где была видна часть женской руки с розовым маникюром.
Александр снова вгляделся. Лицо было тем же.
— Барнс, он же Крис, — прошептал Александр, ощущая, как ледяная волна прокатывается по спине, — Это он! Но волосы...
— Это он, — голос Анны был тихим, ровным, но в нём звенела сталь. Она глубоко затянулась, выпустила струю дыма в сырой воздух, — Волосы — парик или краска. Неважно. Важно то, что я видела его лицо, — она повернулась к Александру, её разноцветные глаза впились в него, не отрываясь, — В ту самую ночь, когда я возвращалась с работы и меня изнасиловали. Я запомнила это лицо. Это был он. Сержант Барнс. Тот самый, который приходил к тебе вчера. Тот самый, который выпустил тебя с участка. Он не знает, что я знаю. Хотя… я не уверена. Поэтому я вчера тебе позвонила и сказала оставить идею с поисками Саманты.
Мир перевернулся. Веранда, деревья, моросящий дождь — всё поплыло перед глазами Александра. Он услышал глухой стук своей сигареты о деревянные доски пола. Его руки сами потянулись к голове, сжимая виски, как будто пытаясь удержать треснувший череп.
«Барнс, но он же полицейский. Это пиздец. Полный пиздец», — мысли путались, накатывая одна на другую, страшные, невообразимые.
«Полицейский. Он насильник и убийца», — это не укладывалось. Это было безумием. Опасным, смертоносным безумием.
— Александр! — резкий, командный тон Анны вернул его к реальности. Она бросила недокуренную сигарету, раздавила её каблуком.
— Ты должен уехать. Сейчас же. Из этого дома, из этого города. Наверняка, он знает, что ты знаешь. Обо мне, о Саманте. Он приходил не просто так.
В её глазах горел не просто страх, а предупреждение. Знание о том, как действуют такие, как Барнс.
Не дав ему опомниться, она схватила свою сумку.
— Исчезни, Александр, пока не поздно, — она стремительно спустилась по ступенькам веранды, подошла к старому "Форду".
Дверь хлопнула, мотор заурчал, машина резко рванула с места, брызги грязи из-под колёс ударили в забор, и через мгновение она исчезла за поворотом, растворившись в серой пелене дождя.
Александр остался стоять на веранде. Онемевший и пустой. Холод проник глубже костей. Ощущение надвигающейся беды, тёмное и липкое, сжимало горло.
Он вернулся в дом. Тишина, воцарившаяся после ухода Анны, была гнетущей. Только тиканье старых часов нарушало её. Он прошёл через комнату, его взгляд блуждал по знакомому хаосу, не видя его. И вдруг он остановился.
Письменный стол, заваленный бумагами. Он был буквально под грудой свежих листов. Листами, испещрёнными строчками, отпечатанными на печатной машинке.
Александр подошел ближе. Сердце почему-то забилось чаще. Он протянул дрожащую руку и взял верхний лист. Бумага была шершавой под пальцами. Он поднёс его к глазам.
Весь лист, от края до края, сверху донизу, был заполнен одной и той же фразой, отпечатанной с яростной, почти маниакальной силой, так что буквы местами пробивали бумагу:
ПОМОГИ МНЕ.
Он замер, а потом схватил второй лист — тот же текст. Треть лист, снова: ПОМОГИ МНЕ. Четвёртый, пятый, десятый, лист за листом, стопка в добрых два сантиметра высотой — всё одно и то же. Бесконечное, отчаянное повторение крика о помощи.
Холодный пот выступил на спине. Он лихорадочно перебирал листы, смотрел на них, не веря своим глазам. Он добрался до самого нижнего листа. Тот же монотонный, безумный повтор: ПОМОГИ МНЕ. ПОМОГИ МНЕ. ПОМОГИ МНЕ...
И в самом низу, в правом углу, последняя строка обрывалась не на середине фразы. Там, после привычного "ПОМОГИ МНЕ", стояли две буквы. Отпечатанные чуть криво, словно рука дрожала или спешила: С. К.
Александр уронил листы, они рассыпались по полу, белые прямоугольники с чёрными, кричащими буквами.
«С.К. — Саманта Кларк. Блять…»
Он отшатнулся от стола, наткнулся на подлокотник дивана. В ушах стоял гул. В доме внезапно стало очень тихо. И очень холодно. Тишина была уже не просто отсутствием звука. Она была настороженной, зловещей. Как будто кто-то невидимый всё ещё сидел за печатной машинкой, затаившись в углу, и ждал. Ждал ответа на свой отчаянный, безымянный крик.