Он спустился вниз, держа дневник как святыню и как проклятие одновременно. Проверил духовку — лазанья румянилась, пузырилась, запах становился насыщенным. Закрыв стеклянную дверцу, он сел на диван. Его манил дневник. Сделал глубокий вдох и открыл дневник Эрика Далтона.
Запись первая: «18 октября. Сегодня ровно месяц как мама уехала в Австралию. Странная вибрация на чердаке становится постоянным вечерним спутником. Постоянный шум падающих предметов, будто кто-то роняет тяжелые книги, пугает уже меньше, чем то, что я видел прошлой ночью. Силуэт в длинном капюшоне стоял в окне, руке у него мерцал огонёк. Он смотрел на меня. Я не спал всю ночь.»
Мурашки побежали по спине Александра. Он оглянулся на окно. Он прикинул в уме: Эрик родился в 1930 году. Когда он убил отца ему было примерно двадцать два, максимум двадцать пять лет. Тогда получается — силуэт в капюшоне появился примерно в 1955 году. Тогда преследователю Эрика, а затем Александра — около семидесяти лет.
«Нихуя он резвый для старика, способного убежать от меня», — фыркнул Александр.
Запись вторая: «25 октября. Он здесь. Его призрак. Он преследует меня. Сегодня утром в лесу, у ручья, на дороге. Я видел капюшон мельком между деревьев. Огонёк мерцал. Он знает, что я его вижу. Он играет со мной. Это отец. Я почти уверен».
Следующие несколько страниц были испещрены одним и тем же словом, написанным с нарастающим нажимом, почти прорывающим бумагу: «Он здесь. Он здесь. Он здесь».
Страницы были покрыты кляксами, следами от пальцев, будто писавший проливал слёзы на бумагу и бился в истерике.
Потом почерк изменился, стал более ровным, но от этого ещё более жутким. Почерк человека, цепляющегося за последнюю соломинку рассудка.
«3 ноября. Сегодня купил печатную машинку «Андервуд». Старую, но в рабочем состоянии. Чтобы не сойти окончательно с ума, я буду писать. Писать настоящие истории. Наконец-то у меня появилась свобода слова. Это единственное, что у меня осталось. Единственный мост к реальности».
Александр посмотрел на печатную машинку, презрительно и ревностно.
Запись следующая, дата почти стёрлась: «Она живая. Эта машинка… она не просто инструмент. Она пишет сама. Страшные вещи. То, чего я не знаю. То, чего не должно быть. Они либо были… либо сбываются. Прочитал сегодня утром листок, лежавший в лотке. Описание пожара в амбаре мистера Хендерсона. Точное, доскональное описание. Хендерсон умер в том пожаре. В 1923 году. Я родился в 1930. Я не мог этого знать…»
Холодный пот выступил на лбу. Спустя несколько листов, почерк снова дрожит, буквы пляшут: «Нечто живёт внутри неё. Я чувствую это. Когда пальцы касаются клавиш — холод. Живой холод идет от неё. Её невозможно уничтожить. Пробовал разбить молотком — молоток отскочил, как от наковальни, на машинке ни царапины. Пробовал сжечь в камине — пламя гасло, едва касаясь металла. Она смеётся надо мной. Сам дьявол её сотворил. Мне страшно. Боже, мне так страшно. Я слышу её голос… в тишине… он шепчет…».
Последние слова были едва различимы, будто выведены слабеющей рукой. Александр только перевернул страницу, тут в дверь постучали. Три чётких, гулких удара, разнёсшиеся по тихому дому. Александр вздрогнул так сильно, что дневник выпал у него из рук и шлепнулся на ковер. Сердце бешено заколотилось. Он медленно поднялся, подошел к двери, заглянул в глазок.
На пороге, кутаясь в лёгкое пальто от ночной прохлады, стояла Анна. Её лицо было бледным и напряжённым в свете крыльца.
Александр поспешно отодвинул задвижки, открыл дверь.
— Фу, что за запах? — морщилась она, переступая порог, —Что-то горит?
— Блять! Лазанья! — крикнул Александр.
Он рванул к кухне, Анна следом за ним. Они влетели в дымок, поднимавшийся из-под приоткрытой дверцы духовки. Одновременно схватились за ручку противня с лазаньей, который Александр забыл вынуть, одновременно дёрнули. Раскаленный лист начал выскальзывать, они инстинктивно потянули его к себе, и ударились лбами.
— Ай! — вскрикнула Анна, потирая лоб.
— Дай мне, обожжёшься же! — ахнул Александр.
Они посмотрели друг на друга. Он с разбитой губой и синяком, она с красным пятном на лбу, и неожиданно засмеялись. Смех был нервным, срывающимся, но он прорвался сквозь ужас и напряжение последних часов. Александр поставил дымящееся блюдо на стол. Смех стих и воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием и потрескиванием остывающей лазаньи.
Он смотрел на неё, на губы, слегка приоткрытые от волнения, на пшеничную прядь волос, выбившуюся из причёски. Она смотрела на него в ответ, пристально и заворожённо.
Время замедлилось. Воздух сгустился. Александр медленно потянулся к ней, будто движимые неведомой силой, сильнее страха и рассудка. Их губы встретились сначала неуверенно, вопросительно, а потом крепче и глубже. Это был поцелуй отчаяния, поцелуй утешения, поцелуй двух людей, заблудившихся в кромешной тьме и нашедших на мгновение опору друг в друге. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла дыхания, до стука двух сердец, отчаянно бьющихся в унисон посреди нависшего кошмара.