Александр замолчал, давая ей время переварить услышанное. Комната снова наполнилась тишиной, но теперь это была другая тишина, напряжённая, тяжёлая, наэлектризованная страхом. Анна медленно выдохнула.
— Это невероятно, — наконец произнесла она. Голос её был тихим, но не дрожал.
Александр подошёл к ней ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Он взглянул ей прямо в глаза, ища в их глубине не сомнения, а хоть крупицу веры. Она была ему так нужна сейчас. Нужна как якорь в этом бушующем море безумия.
— Анна... — его голос звучал хрипло от нахлынувших эмоций, — Я уже спрашивал. Ты веришь мне?
Она замерла, глядя на него. В её глазах шла борьба. Здравый смысл против неоспоримых фактов, рациональность против того, что творилось здесь, в этом доме, и в их жизни. Наконец, она опустила взгляд, потом снова подняла его.
— С трудом, — призналась она честно, — Это звучит как бред. Но... — она сделала паузу, собираясь с мыслями, — Ты нашёл Сайлоса в лесу. Ты знал, где искать. Ты знал, что мальчик в опасности, и он действительно был там. Ты спас его. Эти рассказы про меня, Саманту, Джессику. Умом я понимаю, что это невозможно, но все эти совпадения… И... — она нервно облизала губы, — И я очень, очень переживаю за тебя.
Он почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Тепло от её заботы и ледяной укол страха за неё саму.
— Из-за Барнса, — не спросил, а констатировал он.
Она кивнула, и в её глазах вспыхнул настоящий страх.
— Генри не остановится. Он видит в тебе угрозу. Ты знаешь слишком много, и он не оставит тебя в покое, пока не избавится навсегда, — она произнесла последнее слово почти беззвучно.
Волна нежности, гораздо более сильной, чем та, что привела к поцелую, захлестнула Александра. Он увидел её искренний страх за него. Не за себя, а за него. Не думая, он сделал шаг вперёд и обнял её за плечи, притягивая к себе. Он хотел ощутить её близость, её тепло, хотел защитить и быть защищённым в этом объятии. Его губы инстинктивно потянулись, и он почувствовал, едва уловимое, но неоспоримое микроскопическое движение назад, напряжение в её плечах. Почти невидимое отстранение. Она не вырвалась, но и не приняла его порыва. Это было как тончайшая ледяная игла, вонзившаяся прямо в сердце.
Он сразу отпустил её, опечаленный и пристыженный.
— Мне лучше уехать, — проговорила Анна, не глядя на него, голос её был тихим, но твёрдым, — Уже поздно. И мне нужно подумать обо всём.
Александр не стал её задерживать. Не стал умолять или оправдываться, он лишь молча кивнул, чувствуя, как внутри всё опустошается. Он проводил её до двери, потом услышал рёв двигателя её машины, быстро стихающий в ночи.
Когда звук окончательно растворился в тишине, он остался стоять посреди комнаты, ощущая себя самым одиноким человеком на земле. Анна ему больше, чем просто нравилась. И он только что, своим необдуманным порывом и страшными историями, возможно, оттолкнул её навсегда. Горечь разочарования в себе смешалась с гнетущим страхом за неё, за себя, за всё, что происходило.
Он подошёл к буфету. Бутылка красного вина стояла там, как соблазнительный ответ на все вопросы. Он налил себе бокал. С бокалом в руке он вышел на веранду. Ночь была тихая и холодная, звёзд почти не видно из-за плотной облачности. Перед домом стояла стена — чёрная, непроницаемая, живая стена леса. Она всегда была там, но сейчас она казалась особенно враждебной, дышащей скрытой угрозой. Александр закурил, вдыхая едкий дым, пытаясь заглушить пустоту внутри и тревожные мысли.
И тут он увидел. В самой гуще темноты, у кромки деревьев, мерцал крошечный огонёк и рядом с ним тёмный, едва различимый силуэт. Он стоял неподвижно, наблюдал за домом, за ним.
Ледяная волна страха и гнева прокатилась по Александру. Иррациональная смесь отчаяния и решимости подтолкнула его вперёд.
— Эй! — крикнул он, голос хриплый и напряжения, но громкий, режущий ночную тишину, — Ты! Кто бы ты ни был! Я хочу поговорить! Понял? Просто поговорить!
Он шагнул с веранды на землю, двинулся в сторону леса, к тому месту, где только что видел силуэт. Но не успел он сделать и трёх шагов, как огонёк погас, а силуэт растворился. Просто исчез, словно его и не было. Словно тень, поглощённая большей тенью леса.
— Я просто хочу поговорить! — снова крикнул Александр в черноту, его голос звучал уже почти истерично, смесью гнева и мольбы, — Помоги мне!
Ответом ему была лишь абсолютная, насмешливая тишина леса. Далекий крик совы лишь подчеркнул его одиночество. Разбитый, подавленный, пронизанный холодом и безысходностью, он повернулся и побрёл обратно в дом. Дверь захлопнулась за ним с гулким стуком, отрезая его от враждебной ночи.
Его взгляд упал на печатную машинку. Чёрную, молчаливую, таящую в себе все ответы и все проклятия. Она была его единственной надеждой и источником всех бед.
— Ну что? — спросил он у пустоты, обращаясь к машинке, к дому, к невидимым сущностям, призракам, которые, как он чувствовал, постоянно витали здесь. Голос его был хриплым и усталым, — Говори же! Что мне делать? Саманта! Джессика!
Ничего. Ни шёпота, ни ощущения чужого присутствия, ни дуновения ветерка. Машинка стояла немой и безжизненной, лишь клавиши тускло поблескивали в свете настольной лампы. Та самая сила, которая диктовала ему тексты, раскрывала тайны страшных преступлений, спасала Сайлоса, теперь предательски молчала.
Отчаяние сжало его горло. Он подошёл, опустился на стул перед машинкой. Устало вздохнул. Опустил пальцы на холодные клавиши. Нажал несколько раз. Только глухие щелчки механизма. Никаких слов. Никаких видений. Никакого намёка на связь.
Тогда в голове его созрело решение. Туманное, отчаянное, пьяное. Если трезвым он не может войти в контакт, значит, нужно изменить состояние. Нужно отключиться от реальности. Так делал и Эрик. Вино, оно уже было в нём, но явно недостаточно. Нужно глубже.
Он встал, пошёл обратно к буфету и налил полный до краёв бокал вина. Потом налил ещё один и ещё. Методично, безрадостно, словно выполняя необходимую, но неприятную работу, пока бутылка не опустела. Нашёл на дне буфета недопитую бутылку виски. Не разбирая вкуса, не чувствуя жжения, он и её осушил залпом. Сознание начало плыть, пока комната не закружилась, пока страх и печаль не притупились, сменившись тяжёлой, ватной апатией и навязчивой идеей. Нужно печатать.
Он доплёлся до дивана, не в силах дойти до письменного стола. Его ноги подкосились, и он рухнул на потёртый плед. Голова тяжело упала на подлокотник. Глаза закрылись. Он не спал сразу, в полубреду он ждал. Ждал, когда та самая неведомая сила, которая владела им прежде, поднимет его, как марионетку, потащит к машинке и заставит её говорить. Заставит дать ответ.
Темнота накрыла его, унося в беспокойный, винный сон, где губы Анны смешивались с чёрными клавишами машинки, а из леса на него смотрели горящие угольки глаз под капюшоном.
* * *
Утро пришло резко и бесцеремонно. Яркий луч солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на лицо Александра. Он застонал, пытаясь отвернуться. Голова раскалывалась, рот был сухим, как пустыня. Весь мир казался враждебным и слишком громким. Он открыл глаза, морщась от света, и первое, что он осознал сквозь похмельную муть — тишина. Глубокая, зловещая тишина в доме. И тут память нахлынула волной. Он соскочил с дивана так резко, что мир закружился, и ему пришлось схватиться за спинку, чтобы не упасть. Сердце бешено колотилось, не столько от похмелья, сколько от предчувствия.