«Кровь.»
В глазах у Александра помутнело. Звон в ушах вернулся с удвоенной силой. Воздух перестал поступать в лёгкие. Его резко развернуло, он выбежал обратно на крыльцо, споткнулся о ступеньку и, едва добежав до куста у забора, согнулся пополам. Желудок, сжатый в тот тугой комок, теперь вывернуло наружу судорожной, болезненной волной. Его вырвало. Слёзы застилали глаза, смешиваясь с потом и слюной. Он стоял, опираясь руками о колени, трясясь всем телом, пытаясь вдохнуть сквозь спазмы.
Мыслей в голове больше не было. Был только белый шум паники и имя Анна. Он снова сел в машину. Руки сами нашли ключ зажигания, нога педаль газа. Он ехал на автопилоте, управляемый единственной программой — найти Анну.
Полицейский участок возник в поле зрения как серая, мрачная крепость. Александр припарковался с визгом шин, не обращая внимания на разметку или другие машины. Его взгляд сразу выхватил знакомую, ненавистную фигуру. Сержант Генри Барнс стоял у патрульной машины, куря сигарету и что-то обсуждая с двумя молодыми офицерами. Его поза была расслабленной, уверенной, лицо выражало привычную, напускную добродушность.
Александр вышел из машины. Он шёл к ним быстрыми, резкими шагами, весь его вид излучал нечеловеческую концентрацию ярости и отчаяния. Барнс заметил его, оторвавшись от разговора. И его реакция была мгновенной. Напряжение пробежало по его плечам, он сделал едва заметный шаг назад, отшатнувшись от этого взгляда. Взгляда безумца, хищника, готового разорвать. Взгляда, в котором не осталось ничего человеческого, только дикая, неконтролируемая ярость и боль.
Барнс быстро, но не резко, опустил руку к кобуре с пистолетом на поясе. Его коллеги, уловив смену атмосферы и движение сержанта, последовали его примеру, их лица стали настороженными.
— Ну и ну, мистер Леннокс, — голос Барнса прозвучал нарочито спокойно, но в нём явно читалось напряжение. Он попытался ввернуть свою обычную язвительность:
— Какими судьбами? Или печатная машинка выдала вам наш адрес?
Александр остановился в двух шагах от них. Он игнорировал офицеров, его взгляд был прикован только к Барнсу, словно сверло.
— Где Анна? — его голос был низким, хриплым, почти нечеловеческим. Каждое слово давило тишину.
Барнс усмехнулся. Усмешка эта была медленной, растянутой, неестественной, омерзительной. Она не скрывала ни презрения, ни какого-то внутреннего, гадливого удовольствия.
— Ох, бедняга, — протянул он, делая вид, что сочувствует, — Разберись уже со своими девками. То Саманта, то Джессика, теперь Анна, — он повернулся к офицерам, — Ребята, дайте нам минутку. Александр Леннокс у нас писатель. Тонкая душевная организация, понимаете ли, — его тон был снисходительным, как к душевнобольному.
Офицеры переглянулись, но отошли на несколько шагов, продолжая наблюдать.
Барнс снова посмотрел на Александра, его лицо мгновенно потеряло капли добродушия, оставшаяся только холодная жестокость и насмешка.
— Ну? — спросил Александр, шагнув ближе. Его руки сжались в кулаки, мышцы напряглись, как стальные тросы. Весь он был готов к прыжку, к удару, к тому, чтобы вцепиться в горло этому человеку и вырвать ответ когтями и зубами.
Барнс не отступил. Он лишь слегка наклонил голову, его глаза сузились.
— Попробуй, писака, — прошипел он так тихо, что услышал только Александр, — Только попробуй тронуть сержанта полиции. Я тебя закрою здесь и сейчас. Нападение на офицера, — он сделал паузу, наслаждаясь видимым эффектом своих слов на изможденном лице Александра, — И кто тогда спасет твою милую Анну? А? Кто? Твоя волшебная печатная машинка? Может, она подскажет тебе? Или как она кричала? Хотя в прошлый раз мне понравилось больше, когда она кричала подо мной, — последняя фраза была произнесена с ледяным, садистским шипением.
Александр замер. Не из страха перед арестом. Страх за Анну, холодный и всепоглощающий, сжал его горло сильнее любых рук. Он понял, что Барнс знает. Знает и наслаждается этим. И он не даст ответа. Он просто издевается. Играет с ним, как кошка с мышью, зная, что время работает против него и против Анны.
В глазах Александра мелькнуло безумие, ярость, бессилие. Он издал какой-то хриплый, нечленораздельный звук и резко развернулся. Без слов, не глядя на офицеров или Барнса, он бросился обратно к своей машине. За спиной он услышал тихий, гадливый смешок сержанта.
Он мчался по городу, не видя дороги. Мысли скакали, как ошпаренные, но одна мелькала с жуткой ясностью: печатная машинка. Ему нужен сейчас тот самый транс, в который он впадал за машинкой. Только там, в этом пограничном состоянии сознания, на грани сна и яви, подчиняясь неведомой силе, он мог найти ответы. Он должен был туда попасть, сейчас же. Но его сознание было перегружено адреналином, страхом и яростью. Оно не отпустит его в транс. Нужно было его отключить, как-то заглушить.
Он свернул к круглосуточному супермаркету. Влетел внутрь, схватил с полки первую попавшуюся бутылку виски, крупную, с золотистой жидкостью внутри. Потом, не глядя, взял вторую, такую же. Заплатил скомканными купюрами, даже не дожидаясь сдачи, и выбежал обратно.
Едва тронувшись с места, он открутил пробку первой бутылки. Пластиковая, она поддалась с хрустом. Он поднёс горлышко ко рту и начал пить. Большими, жгучими глотками. Алкоголь обжигал горло, разливаясь по пищеводу волной тепла, быстро сменяющейся тяжестью. Он пил, не обращая внимания на вкус, на дорогу. Цель была одна: достичь дома. Достичь машинки, и чтобы к этому моменту сознание уже тонуло в спиртовом тумане.
Пейзаж за окном окончательно потерял очертания. Голова начала кружиться. Руки на руле стали менее послушными. Он пил и ехал. Опасность аварии его не волновала. Ничто не волновало, кроме Анны и необходимости добраться до чёрных клавиш и белой бумаги.
Он ворвался в дом, держа недопитую первую бутылку. Вторая болталась в кармане куртки. Комната показалась ему качающейся. Он плюхнулся на стул перед старой «Андервуд». Лицо было мокрым от пота, дыхание прерывистым, с перегаром. В глазах всё плыло, двоилось. Он поставил бутылку на пол, с грохотом, не обращая внимания, пролилось ли.
Непослушные пальцы нашли клавиши. Холодный металл, знакомые углубления под подушечками. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать жуткие картинки дома Анны, лицо Барнса, капли крови. Нужно было опустошиться и отдаться. Пусть печатная машинка ведёт, пусть говорит.
Он ждал. Сидел неподвижно, пальцы на клавишах, голова тяжело клонилась к груди. Алкогольная волна накатывала, отключая мысли, притупляя боль, погружая в вязкую, тёмную пучину. Шум в ушах сменился гулом собственной крови. Он ждал того толчка, того ощущения, когда пальцы начнут двигаться сами, когда мысли перестанут быть его мыслями.
Минуты сливались воедино. Тяжесть век становилась невыносимой. Дыхание выравнивалось, становилось глубже, хриплее. Темнота за закрытыми веками сгущалась. Виски пульсировало в такт замедляющемуся сердцу.
Он дёрнулся всем телом, как от удара током, голова откинулась назад. Рот был сухим, язык ватным, прилипшим к нёбу. В голове была адская кузница, каждый удар пульса отзывался раскалённым молотом в висках. Во рту чувствовался вкус перегара и чего-то металлического.
Он открыл глаза. Когда он смог сфокусироваться, перед ним была печатная машинка. Сбоку на полу валялась пустая бутылка виски.
На столе был хаос. Десятки листов бумаги. Они лежали веером, скомканные, перевёрнутые, покрытые строчками текста.
Сердце бешено заколотилось, смешиваясь с пульсирующей болью. Страх и надежда схлестнулись в горле. Он судорожно, почти срывая бумагу, схватил ближайшие листы. Не обращая внимания на тошноту и боль, он начал читать. Глаза прыгали по строчкам, выхватывая слова, фразы, смыслы.
И на первом же листе, на самом верху, напечатанное чётким, бездушным шрифтом машинки, он увидел:
«Меня зовут Анна Брэдли. И, возможно, если вы это читаете, то я уже мертва.»
Воздух вырвался из лёгких Александра со стоном. Мир вокруг него сжался до размеров этого листка бумаги. Боль, похмелье, страх — всё отступило перед леденящим душу смыслом написанного. Он сидел, не дыша, вцепясь в бумагу так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел на эту фразу, повторяя её про себя снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами от невыплаканных слёз.