«Ты просто сбежала! В первую очередь от себя, а не от него! От того, что у тебя внутри не убежать» — кричал внутренний голос, пытаясь заглушить тревогу. Но Анна знала, что это было нечто большее, чем просто симпатия. Александр был совсем другим. И эта «инаковость» манила и отталкивала одновременно.
Внезапно, почти рефлекторно, она резко ударила по тормозам. Резина взвыла, машину повело на мокром асфальте, прежде чем она встала на обочине. Сердце колотилось теперь не от страха, а от дикого, неконтролируемого порыва. «
Вернись!» — кричало все её существо, —«Сейчас же! Развернись! Несись обратно! Ворвись в его дом, обними, вцепись, целуй его губы, шею, веки, каждый сантиметр его кожи, вдохни его запах, растворись в нем!»
Образ был таким ярким, таким физически ощутимым, что она уже потянулась к рычагу коробки передач, чтобы включить заднюю скорость. Пальцы дрожали, в горле стоял ком, воздуха не хватало. Она готова была сдаться этому наваждению, этому неистовому зову плоти и души.
Но затем резкий, ледяной укол рациональности. Мысль о его пророческих рассказах, о тех странных вещах, которые происходят вокруг него, обрушилась на неё холодным душем. Страх, знакомый, удушающий, вновь сжал горло.
С глухим стоном, больше похожим на рычание отчаяния и злости на саму себя, Анна с силой выжала педаль газа. Машина рванула вперёд, сливаясь с ночной мглой. Она мчалась не к чему-то, а от. От него и от себя, от этого проклятого магнита в груди. Скорость была бегством. Дорога домой казалась единственным спасением.
Припарковавшись во дворе своего маленького домика с таким скрипом тормозов, что спящие птицы в кустах вспорхнули с испуганным чириканьем, Анна выскочила из машины. Ночь была тиха и влажна. Воздух пах мокрой землей и прелыми листьями. Она почти бегом поднялась на крыльцо, торопливо сунула ключ в замочную скважину и резко замерла.
Дверь поддалась от лёгкого толчка. Она была не заперта. Сердце Анны упало, мгновенно превратившись в ледяной комок в груди. Холодный ужас пронзил её до костей. «Дверь взломали. Грабители!» — мысль пронеслась молнией. Она затаила дыхание, прислушиваясь. Вокруг была лишь тишина, такая густая, зловещая.
С безумно колотящимся сердцем, Анна толкнула дверь шире и шагнула в узкий коридор. Дрожащей рукой щёлкнула выключатель. Яркий свет болезненно ударил по глазам. Она огляделась, дико вращая зрачками. Ничего не тронуто. Никакого беспорядка.
«Может, забыла запереть?» — мелькнула слабая надежда. Но она всегда запирала дверь. Всегда после того кошмара.
С опаской, ступая на цыпочках, словно боясь разбудить спящего зверя, Анна двинулась дальше, на кухню. Щелчок выключателя, и свет залил знакомое пространство. Стол, стулья, раковина, чайник — всё на своих местах. Никаких признаков вторжения. Она обвела взглядом комнату, чувствуя, как напряжение не спадает, а лишь сгущается. Что-то было не так. Что-то витало в воздухе — тяжёлое, чуждое.
Она повернулась к дверному проему в гостиную. Там царила полутьма, лишь слабый лунный свет, пробивавшийся сквозь незадернутые шторы, выхватывал очертания мебели. Анна сделала шаг вперёд, замерла на пороге. И увидела, как на её диване, в самом углу, погруженный в тени, сидел силуэт мужчины. Он был неподвижен, как изваяние, сливаясь с полумраком. Анна застыла, кровь ударила в виски, оглушая. Она не видела лица, но каждым нервом ощущала направленный на неё взгляд. Холодный, оценивающий. И тогда силуэт пошевелился. Раздался голос, низкий, знакомый до тошноты, проскрежетал по нервам, как нож по стеклу. Голос, который преследовал её в кошмарах.
— Долго же я тебя ждал, Анна. Уже устал сидеть здесь в темноте. Один.
Её мир рухнул в одно мгновение. Всё внутри сжалось, онемело.
«Барнс.»
Сержант Барнс. Тот самый её кошмар. Тот, кто сломал её три года назад и чье лицо она видела в каждом тёмном углу с тех пор.
Инстинкт самосохранения вырвал её из ступора. Рука дернулась к выключателю у двери. Резкий щелчок, и гостиная залилась ярким, безжалостным светом.
Он сидел, развалившись на спинке её дивана, как хозяин. Его поза была вызывающе расслабленной, но глаза, маленькие, глубоко посаженные свиные глазки, блестели в свете лампы адским, хищным огоньком. Взгляд был пристальным, голодным, липким. Он медленно, с отвратительным сладострастием, провел толстым языком по тонким губам. Уголки его рта были подняты в полуулыбке-полуусмешке.
— Что, не рада видеть? – хрипло пробормотал он.