— Бля, вот откуда вибрация была. Вот я идиот трусливый, — рассмеялся Александр, — А полка отвалилась, потому что уже не могла держать весь этот груз на двух саморезах, вкрученных в трухлявую стену.
Александр с трудом поднялся по груде старых досок и дотянулся до окошка. Запахло свежестью, смешанной с пылью. Он с силой захлопнул капризную форточку и задвинул ржавый шпингалет. Теперь она держалась, а сквозняк прекратился. Уходя, Александр бросил взгляд на безмолвный чердак, на безобидную машинку в пыли. Никаких призраков. Никаких монстров. Только запустение и хрупкие следы прошлого.
Он спустился вниз, опустил лестницу и защёлкнул люк. Дом снова казался тихим. В гостиной он погасил основной свет, оставив только маленькую лампу у дивана. Виски сделал своё дело, и тело стало тяжёлым, мысли вязкими, острые углы страха сгладились. Он сонно потянулся, почувствовав накопившуюся усталость, тяжёлую, как свинец. Александр сбросил одежду, оставив только боксеры, и рухнул на диван. Глаза слипались, и последнее, что он видел перед тем, как погрузиться в пучину сна — это плотную ткань штор, скрывающую ночь.
Вдруг в этой темноте, прямо перед его закрытыми веками, мелькнул огонёк. Тусклый и желтоватый, словно свет фонарика сквозь матовое стекло. Мужчина недовольно поморщился и отвернулся на другой бок. Спустя минуту мягкий луч света скользнул в другой стороне комнаты.
«Что за хуйня?» – промелькнула запоздалая мысль сквозь сонный туман.
Огонёк замер прямо напротив окна.
Александр подскочил. Сердце, только недавно успокоившееся, снова рвануло в бешеный галоп. Адреналин, знакомый и ненавистный, ударил в виски.
С рывком, сбрасывая одеяло, он вскочил с кровати. Шаги были нервными, он чуть не упал, споткнувшись о ковёр. Рука вцепилась в тяжёлую портьеру. Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется наружу. Он должен был увидеть и узнать, откуда этот свет.
С грохотом кольца сорвались по карнизу. Он распахнул шторы так резко, что стёкла задребезжали.
И застыл.
На тёмном фоне лесной стены, чётко вырисовываясь на фоне чуть более светлого неба, стоял силуэт. Невысокий, одетый во что-то длинное, тёмное, с капюшоном, натянутым глубоко на лицо. Лица не было видно, только чёрная бездна под капюшоном. Фигура стояла неподвижно, метрах в пяти от окна, на краю освещённого участка газона. В опущенной руке слабо горел, освещая низ фигуры, тот самый тусклый огонёк — маленький фонарик. И этот безликий капюшон смотрел прямо на него, стоящего в окне в одних трусах, с бешено колотящимся сердцем.
Время остановилось. Звуки исчезли. Остался только этот немой взгляд из-под капюшона и леденящий душу ужас.
Александр попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. Он сделал попытку шагнуть назад, оторваться от этого гипнотического вида, но ноги не слушались. Фигура не двигалась. Она посто стояла и смотрела.
Щёлк!
Резкий, сухой звук, будто выключатель. Только не свет, а сама реальность.
Мужчина вздрогнул всем телом. Во рту был привкус пыли и перегара. Тело покрыто липкой, холодной испариной. Одежда та же, в которой он поднимался на чердак, мятая, прилипшая к спине. Он огляделся, дико вращая глазами. Утро. Серый, скупой свет пробивался сквозь шторы.
Он был в гостиной загородного дома, куда решил сбежать, чтобы насытиться вдохновением. Проснулся на диване, куда и лёг после ночных гуляний по чердаку. Кожа была мокрой от пота, от леденящего страха, который он только что ощущал так реально. Кошмар, рождённый стрессом, виски и чердачной пылью.
Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая холодную влагу. Грудная клетка болела, как после долгого бега. Сердце всё ещё колотилось, но уже медленнее и не так сбивчиво. Он уставился на шторы. На те самые шторы, которые в кошмаре он распахнул с такой силой. Они висели ровно, нетронуто. За ними был только обычный утренний свет, а не бездна с безликим стражем.
Александр тяжело откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.
— Просто сон, – прошептал он хрипло, —Всего лишь сон.
Но холодный пот, липнувший к телу, и ледяная дрожь, пронизывавшая кости, говорили о другом. Говорили о том, что граница между чердачной пылью и кошмаром, между реальным шумом и игрой подсознания, была тоньше, чем ему казалось. И тень в капюшоне, казалось, всё ещё витала где-то на краю зрения, в самой гуще утренних теней.