Глава 22
Сознание возвращалось медленно, словно всплывая со дна тёмной, вязкой смолы. Александр лежал неподвижно, ещё не открывая глаз, пытаясь уловить обрывки мыслей, поймать нить, которая привела бы его к пониманию происходящего. В ушах стоял глухой, монотонный гул, а тело было тяжёлым и чужим, будто налитым свинцом. Первым делом он почувствовал запах — едкий, химический аромат дезинфектора, смешанный с запахом старой пыли и чего-то затхлого, больничного.
Он заставил себя приоткрыть веки, и тут же зажмурился от боли. Яркий, безжалостный свет резанул по сетчатке, белый и слепящий. Он медленно, давая глазам привыкнуть, открыл их снова. Над ним плыл белый потолок, а в его центре мерцала и противно жужжала лампа дневного света, излучая холодное, бездушное сияние. Этот звук впивался в мозг, как сверло.
Александр попытался приподняться на локтях, но резкая боль в запястьях остановила его. Он опустил голову и посмотрел вниз. Широкие кожаные ремни с массивными стальными пряжками туго стягивали его руки у кистей и предплечий, приковывая к металлическим поручням кровати. Такие же путы сковывали его лодыжки. Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к горлу. Он рванулся, изо всех сил пытаясь высвободиться, но ремни лишь глубже впились в кожу, не подавшись ни на миллиметр. Отчаяние сдавило грудь, отчего дыхание стало прерывистым и шумным.
Он перевёл взгляд на комнату, выискивая хоть какую-то зацепку. Помещение было крошечным и пустым до абсурда. Те же ослепительно-белые стены, лишённые каких-либо украшений, окон или часов. Кроме кровати, на которой он лежал, в углу ютился комбинат из миниатюрной раковины из нержавейки и такого же небольшого унитаза без крышки. Кровать была старой, с провисшим посередине панцирным сетчатым матрасом, который больно впивался в спину. Больше в комнате не было ровным счётом ничего. Ни тумбочки, ни стула, ни занавесок. Только он, его кровать, унитаз и жужжащая лампа.
«Что за хуйня? Где я? Что случилось?»
Последние обрывки памяти кружились в голове, ускользая, как дым. Анна... Её имя отозвалось в сознании острой болью. Он снова попытался напрячь память, но в висках застучало, а мысли расплывались, как акварель на мокрой бумаге.
Внезапно из-за двери донёсся отдалённый, но нарастающий звук: скрип колёс, лязг металла, прерывистые шаги. Звуки приближались, остановились прямо у его двери. Щелчок замка, и дверь распахнулась, впуская в палату женщину в белом халате и тележку на колёсах, гружённую медицинскими принадлежностями. Тележка с грохотом въехала в помещение.
Женщина подошла к кровати. Холодные, безразличные глаза скользнули по нему, оценивая.
— Доброе утро, мистер Леннокс. Я медсестра Палмер. Вам нужно принять лекарства, — её голос был ровным, профессиональным и абсолютно лишённым доброжелательности.
Внешность её не запоминалась чертами, а впечатывалась ощущением. Не женщина, а воплощение порядка и дисциплины. Казалось, даже морщины на её лице легли не от смеха, а от многолетнего сосредоточенного изучения медицинских карт. Взгляд, острый как скальпель, густые, нахмуренные брови, тонкие губы, с опущенными уголками. Белоснежный халат, наглаженный до хрустящей жёсткости. Прямая собранная осанка. Она излучала строгость и минимализм. Ни серёг, ни цепочек — только практичные часы на надёжном ремешке и обручальное кольцо.
Александр внимательно рассмотрел медсестру Палмер и сглотнул ком в горле.