И, похоже, стратегия сработала. Однажды утром дверь в его палату распахнулась с привычным для медсестры Палмер резким звуком. Но на её лице вместо привычной гримасы презрения играла странная, деланная улыбка.
— Мистер Леннокс, хорошие новости! — объявила она с фальшивой бодростью, — Переводим вас в обычную палату. Ваше состояние стабилизировалось.
Сердце Александра подпрыгнуло от радости и дикого облегчения. Это был первый шаг. Первая настоящая победа. Предвкушение скорой свободы окрылило его. Санитары расстегнули ненавистные ремни, и он впервые за долгое время смог сесть, а затем и встать на ватные, подкашивающиеся ноги. Его отвели в другую комнату, больше похожую на обычную больничную палату. Здесь стояли две кровати, тумбочки, и даже было небольшое окно с решёткой, через которое лился живой, настоящий солнечный свет.
Его соседом оказался худощавый, молчаливый мужчина лет пятидесяти, который почти не разговаривал и целыми днями, не отрываясь, читал потрёпанные книги, прижавшись в углу своей кровати. Александр не стал навязываться.
Последние три дня его жизнь подчинялась строгому, неумолимому больничному распорядку. Подъем в семь утра, полчаса на умывание и туалет в общем коридоре под присмотром санитара. Ровно в семь тридцать медсёстры обходили палаты, разнося препараты и бегло оценивая состояние пациентов. В восемь — завтрак: безвкусная овсяная каша и чай. С девяти до двенадцати — плановый обход врачей во главе с Уильямсом. В полдень — обед, после которого наступал «тихий час». В четыре часа — повторная раздача лекарств. И только после этого наиболее спокойным и, видимо, «продвинутым» пациентам разрешали посетить комнату отдыха.
Именно там, в холле на первом этаже, Александр проводил большую часть своего свободного времени, стараясь не выделяться и продолжать играть свою роль. Комната была большой, но унылой. Несколько диванов с протёртой до дыр обивкой, деревянные стулья, расставленные вдоль стен. В углу стояло старое, расстроенное пианино, на котором иногда, по вечерам, играла пожилая женщина с совершенно пустыми, остекленевшими глазами. Ходили слухи, что она находится здесь уже около семи лет. Вдоль дальней стены тянулся огромный книжный шкаф, набитый потрёпанными томами классической литературы, дешёвыми детективами и старыми журналами. Посередине комнаты стояли круглые столы, за которыми пациенты играли в карты, шахматы или молча смотрели телевизор, закреплённый высоко на стене.
Александр обычно присоединялся к карточным играм, предпочитая оставаться на виду, быть частью этого серого, безликого стада. Но внутри всё кипело. Он начинал нервничать, потому что доктор Уильямс во время обходов отделывался общими фразами и не давал никаких конкретных прогнозов по поводу выписки. Но даже эта неопределённость меркла перед постоянной, грызущей тревогой за Анну. Он мысленно перебирал отрывочные воспоминания, пытаясь сложить пазл, но картина не складывалась, оставляя лишь чувство вины и страха.
На шестнадцатый день своего пребывания в больнице Александр сидел за одним из столов и с равнодушным видом, который он тщательно изображал, перекидывался в карты с двумя немыми стариками. Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Медсестра Палмер стояла в дверях и жестом подзывала его к себе. Сердце его ёкнуло.
«Что этой старой суке нужно? Неужели я где-то ошибся, и меня снова повезут в ту белую камеру? Блять! Ни за что!»
Он медленно подошёл.
— Мистер Леннокс, у вас посетитель, — безразличным тоном сообщила она, — Пройдёмте.
Александр не поверил своим ушам. Он не мог сдержать улыбки, широкой, настоящей, которая впервые за долгие дни озарила его лицо. Медсестра проводила его в небольшой коридорчик, где у стены стояла деревянная скамья. И на ней сидела Анна.
Она сидела, сцепив руки на коленях, и выглядела уставшей, но целой и невредимой. Увидев его, она робко улыбнулась. Нечто живое воодушевлённо зашевелилось в груди Александра от взгляда этих невероятных глаз. Правый глаз был цвета тёмного весеннего неба — глубокий и насыщенный синий. Левый — тёплого золотисто-медового, словно жидкий янтарь. Этот поразительный контраст холодного и тёплого создавал ощущение, что на тебя смотрят двое разных людей. Анна нервно перебила кружевные оборки своего светло-фиолетового воздушного платья в мучительном ожидании, когда же он подойдёт ближе.
Медсестра отошла на почтительное расстояние, но продолжала наблюдать. Александр еле сдержался, чтобы не сжать её в объятиях, не прижать к себе со всей силой. Он с трудом заставил себя просто присесть рядом с ней на скамью, так близко, что их плечи почти соприкасались.
— Анна! — выдохнул он, и его голос дрогнул, — Как ты? Все в порядке?
— Да, да, всё хорошо, — она кивнула, и её улыбка стала чуть увереннее. Она бросила быстрый взгляд на удаляющуюся медсестру и, убедившись, что та не смотрит прямо на них, резко наклонилась к нему. Её губы коснулись его губ. Сначала это был нежный, почти робкий поцелуй, но почти сразу в нём проснулась страсть, отчаяние и тоска всех этих дней разлуки. Он стал напористым, глубоким, полным немых вопросов и обещаний. Александр целовал её в ответ с диким рвением. Все его мечты и мысли материализовались в один миг.
Опомнившись, мягко отстранился, взял её лицо в свои всё ещё слабые руки и снова посмотрел ей в глаза.
— Я так рад, что ты в порядке. Ты не представляешь… Я сходил с ума от беспокойства.
— Благодаря тебе, — прошептала она, — Я поговорила с твоим врачом. С мистером Уильямсом. Он сказал, что ты делаешь большие успехи. Что в следующий понедельник тебя выпишут! Потерпи, осталось всего пять дней.
«Понедельник. Пять дней.»
Эти слова прозвучали для него как божественная музыка. Он почти физически ощутил вкус грядущей свободы.
— А что с сержантом Барнсом? — тихо спросил он, наклонясь ещё ближе, — Его задержали?
— Его посадили под домашний арест, пока идет расследование, — так же тихо ответила Анна, — Офицер Картер серьёзно взялся за это дело. Всё будет хорошо, Александр. Осталось совсем немного.
В этот момент из-за угла, словно из ниоткуда, появилась медсестра Палмер. Её лицо было каменным.
— Время свидания окончено, — произнесла она безапелляционно, — Мистер Леннокс, вам пора назад, в палату.
Анна сжала его руку в последний раз, её сверкающие от скопившихся слёз глаза говорили: «Держись». Александр кивнул и, подчиняясь, медленно потянулся за медсестрой. Он шёл по коридору, но его душа парила где-то под потолком, окрылённая надеждой и радостью.
Вечером, лёжа в своей постели и глядя в потолок, уже не ослепительно-белый, а серый в потрескавшейся штукатурке, Александр не мог уснуть. Мысли о скорой выписке, о встрече с Анной за стенами этого адского заведения, о возможности снова начать писать заставляли его сердце биться чаще. Пять дней он продержится. Он уже почти у цели. Он закрыл глаза, пытаясь представить себе звук захлопывающейся за его спиной двери этой больницы навсегда. Этот звук казался ему самым прекрасным на свете.