Глава 23
Кабинет доктора Джека Уильямса даже в полдень тонул в полумраке. Глубокие бархатные портьеры, поглощавшие солнечный свет, книги в потёртых переплётах, тёмное дерево массивного стола — всё здесь дышало спокойствием, стабильностью и конфиденциальностью.
Воздух здесь был спёртым, густым и тяжёлым, словно здесь не проветривали целый год. Он был насыщен запахом старой книжной пыли, приторным ароматом дешёвого лакового покрытия на мебели и едва уловимым, но стойким медицинским спиртом, который въелся в дерево и ткани, пытаясь, но не в силах перебить другие, более тёмные ароматы человеческого отчаяния.
Света было катастрофически мало. Единственным источником служила настольная лампа на массивном письменном столе, отбрасывающая на потолок и стены желтоватый, апельсиновый круг. Она освещала лишь небольшую область: кипы бумаг, компьютер старого образца, пресс-папье в виде бронзового льва. Всё остальное тонуло в глубоких, непроглядных сумерках. Глухие стены, обитые тёмно-зелёным, почти чёрным бархатом, поглощали любой намёк на свет, как болото.
На стенах, едва угадываемые в темноте, висели несколько дипломов в строгих рамках. Позолота на них потускнела, стекла покрылись тонким слоем пыли. Ни семейных фотографий, ни картин, ни каких-либо намёков на личную жизнь или увлечения. Только сертификаты, лицензии и безликий пейзаж, написанный маслом в мрачных, землистых тонах, изображавший бурное море у подножия чёрных, неприступных скал.
Тишина в кабинете была особенной. Это была не благородная, умиротворяющая тишь библиотеки, а глухая, давящая, почти зловещая немая сцена. Она нарушалась лишь тиканьем старинных настенных часов с маятником, чей монотонный, металлический скрежет отдавался в висках, словно отсчитывая последние секунды чьего-то рассудка.