Сам доктор, сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и пытался сосредоточиться на отчёте. Иногда кресло скрипело, когда доктор менял позу, и этот звук казался неестественно громким, разрывающим саму ткань молчания.
Что-то витало в воздухе, какой-то холодок, не зависящий от температуры, мешал концентрации. Он почувствовал его присутствие раньше, чем услышал. Дверь не скрипнула, шагов не было. Просто пространство у дальней стены, в самом углу, куда не доставал отсвет настольной лампы, сгустилось и стало плотнее. Джек медленно поднял голову.
В углу стоял человек, закутанный в тёмный плащ с капюшоном, наброшенным на голову так, что лица не было видно, лишь острый уголок подбородка, подсвеченный мерцающим огоньком сигареты. Дым клубился призрачными колечками, медленно уплывая вверх.
Сердце Джека Уильямса, привыкшее к истерикам, маниям и депрессиям своих пациентов, дрогнуло и замерло.
— Я тебя не ждал, — тихо, но твёрдо произнёс он.
Человек в капюшоне сделал медленную затяжку. Тлеющий кончик сигареты вспыхнул багровым светом, на мгновение осветив напряжённые губы.
— Так я и не записан, — усмехнулся мужчина. Голос был низким, чуть хриплым от дыма и нарочито спокойным.
— Что тебе нужно? — Уильямс поставил локти на стол, сцепив пальцы.
Профессиональный жест, призванный демонстрировать уверенность, которую он сейчас не чувствовал.
— Писатель. Александр Леннокс. Он твой пациент.
Джек ощутил, как по спине пробежал холодный пот.
— Мистер Леннокс находится под моим наблюдением, это так. Но его личные данные…
— Брось ломать комедию. Ты же знаешь, что я не интересуюсь его данными, — голос в углу стал резче, — Мы оба прекрасно знаем, кто он. Мне нужно, чтобы он исчез. Навсегда. Чтобы его не стало. Чтобы он растворился, как этот дым.
Он выпустил струю дыма, и она, извиваясь, поползла к столу психиатра.
Джек Уильямс откашлялся. Не столько от дыма, сколько от наглой бесчеловечности предложения.
— Зачем? — выдохнул он, — Ты же понимаешь, что это невозможно.
Молчание повисло в комнате густым, липким полотном. Мужчина в капюшоне замер на секунду, затем медленно, почти театрально, оторвался от стены. Он сделал несколько бесшумных шагов вперёд, выходя из тени в полосу тусклого света. Длинные пальцы схватили край капюшона и резким движением сдернули его на спину.
Джек едва заметно отшатнулся в кресле, которое выдало его, жалобно скрипнув.
Перед ним стояло лицо Александра Леннокса. Те же чуть впавшие ореховые глаза, смотрящие из-под чёрных, нахмуренных бровей. Тот же прямой, почти идеальный нос. Те же выразительные губы, нижняя чуть полнее верхней, и острый, решительный подбородок. Это был совершенный двойник.
Его глаза пылали холодным, нечеловеческим высокомерием. В уголках губ играла ехидная улыбка. Вся его поза, каждый мускул на лице излучали мощь, контроль и презрение.
Мужчина наклонился над столом, упёрся руками в полированную столешницу и медленно, наслаждаясь моментом, выдохнул струю едкого дыма прямо в лицо собеседнику. Джек закашлялся, зажимая рот ладонью, глаза его наполнились слезами.
— Как ты смеешь задавать мне такие вопросы, отец? — произнёс двойник, и его голос теперь звучал как ледяная сталь, а последнее слово он произнёс с глубоким презрением.
Джек Уильямс содрогнулся. Он потупил взгляд, уставившись на свои сцепленные, побелевшие пальцы. Всепоглощающий стыд, накатил на него волной. Он боялся поднять глаза и встретиться с ним взглядом.
— Я… я не могу… — начал он бессвязно.
— Ты можешь, — отрезал тот, — Ты должен. Ты знаешь, почему. За тобой должок. Очень давний, — мужчина медленно прошёлся вдоль стола, проведя рукой в чёрной перчатке по дереву, — Всё бы отдал, чтобы увидеть твоё выражение лица, когда ты увидел его в допросной. Или ты знал, что он там будет? Знал?
Джек молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вся его респектабельная жизнь, карьера, репутация — всё это было карточным домиком, и человек напротив держал в руках спичку.
— Я… я постараюсь, — прошептал он, почти неслышно.
Двойник выпрямился, снова расплываясь в той же ехидной улыбке.
— Старайся хорошо, папочка. Иначе все узнают твой маленький секрет. Весь мир узнает, что ты за отец. И что ты за врач. Не переживай, никто даже не заметит его исчезновения. Я тебе обещаю. Просто сделай, что от тебя требуется.
Он повернулся и так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте коридора. Дверь закрылась беззвучно. Джек Уильямс остался один в своём кабинете, вдыхая остатки сигаретного дыма.
***
Прошло полгода. Шесть месяцев, которые для Александра Леннокса слились в один долгий, мучительный, лишённый смысла день.
Он лежал на койке, уткнувшись взглядом в шершавую, местами осыпавшуюся бетонную стену. Простыни под ним давно потеряли белизну, превратившись в серые от грязи и пыли тряпки, вонявшие потом и отчаянием. Головная боль, тупая и навязчивая, стала его постоянной спутницей, фоном существования. Это был побочный эффект от препаратов, которыми его регулярно пичкали. Препаратов, которые затуманивали разум, гасили волю, превращали мысль в вязкую, тягучую массу.
Он давно потерял счёт времени. Не знал, какой сейчас день, месяц. Не знал, где находится. Последнее ясное воспоминание было похоже на обрывок кошмара: обещанный день выписки из клиники, где он проходил курс у доктора Уильямса. Но вместо того чтобы получить документы и свободу, он получил укол в плечо. Потом — уже до боли знакомый туман в голове. Воспоминания всплывали как фотографии из чёрного омута памяти: резиновые перчатки, сковывающие движения, белый фургон, дорога казалась бесконечной, может, день, может, больше. Когда машина остановилась, ему туго завязали глаза, но кое-где повязка неплотно прилегала к коже. Один единственный лучик зрения, обманувший бдительность охраны, подарил ему обрывок реальности: трёхэтажное деревянное здание с почерневшими досками, похожее на заброшенный санаторий или тюрьму, по периметру обнесённое высоким железным забором с колючей проволокой наверху. Он начал вырываться, кричать, но сильные руки санитаров схватили его, и в плечо снова впилась игла.
С тех пор только вот эта камера — одиночная палата. Солнце он видел только через крошечное, забранное прочной решёткой окно под самым потолком. Ежедневно, с пугающей точностью, в дверном люке открывалось окошко, и туда просовывали металлический поднос с безвкусной похлёбкой и стаканом воды с двумя капсулами. Суровый, молчаливый санитар с бычьей шеей каждый раз однотонно бубнил: «Рот. Язык.»
Александр должен был широко открыть рот и поднять язык, демонстрируя, что таблетки проглочены. В редкие, ценные эпизоды прояснения сознания, когда действие лекарств ненадолго ослабевало, он пытался задать вопросы: «Где я? Что это за место? Почему я здесь?»