«Кто они? — думал Александр, — Такие же несчастные, как я? Или настоящие, конченные психи, которых сюда упекли за дело?»
Как-то раз, припав к двери, он услышал обрывок разговора двух санитаров. Они были озабочены состоянием одного из «постояльцев»:
«Температура под сорок, бредит. Надо бы в медблок перевести, а то подохнет тут...»
Эта фраза стала ключом.
«Так, блять! Это уже что-то! Медблок. Значит, здесь есть медицинская часть. Значит, туда можно попасть. И, возможно, охрана там не такая строгая, или там есть окна побольше, или другие пути к отступлению.»
В груди заклокотало приятное чувство предвкушения, что есть шанс выбраться из этого ада. Кто знает, сколько его здесь продержат, и какие дальнейшие планы в умах недоброжелателей на него.
«Но если меня здесь держат, значит — я им зачем-то нужен. Живой. Они не дадут мне просто так умереть».
План созрел примитивный, но отчаянный. Нужно было нанести себе травму. Не смертельную, но достаточно серьёзную, чтобы потребовался перевод в медблок.
На следующий день, после ужина, он украдкой сунул в рукав халата вилку — тупую, пластмассовую, но с достаточно острыми зубцами. Дождавшись, когда всё затихнет, он зажал рот подушкой, закатал штанину и, сжав зубы, со всей силы воткнул вилку себе в бедро. Боль была острой и оглушающей, но он подавил крик, впиваясь в подушку. Кровь выступила тёмными каплями.
Теперь нужно было, чтобы рана не зажила, а воспалилась. В течение нескольких дней он, стиснув зубы от боли и отвращения, интенсивно втирал в неё грязь и пыль, собранную с пола. Это был отвратительный ритуал, но необходимый для осуществления задуманного.
Эффект не заставил себя ждать. Через несколько дней нога распухла, покраснела, рана стала сочиться желтоватой жидкостью. Тело потряхивало от озноба, затем его бросило в жар. Лоб покрылся испариной, всё тело было мокрым от липкого, холодного пота. Когда вечером пришёл санитар с ужином, Александр просто покачал головой, с трудом подавляя стон. Боль в ноге была такой пульсирующей и сильной, что даже мысль о туманящих разум капсулах казалась спасением, но он держался.
Санитар, привыкший видеть перед собой покорную, апатичную развалину, заметил перемены. Он пристально посмотрел на раскрасневшееся лицо Александра, на его лихорадочно блестящие глаза, позвал второго. Они вдвоём грубо осмотрели рану и переглянулись.
— Воспаление. И сильное. С рассветом отправим его в медблок, — буркнул один из них.
Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке.
Александр остался один. Волна боли и жара накатила снова, но он не застонал. Вместо этого по его лицу, грязному, осунувшемуся, заросшему щетиной, поползла медленная, невероятная, до ушей улыбка. Она была похожа на ту, что он видел полгода назад на лице своего двойника. Такая же ехидная, полная торжества и злобы.
«Скоро я выберусь отсюда, — прошептали его пересохшие губы, — Скоро».
Глава 24
Александр лежал на кровати и смотрел на белый потолок, на котором трещали яркие лампы дневного света. Монотонный гул, исходивший от них, сливался с гулом в его собственной голове — гулом опустошения, страха и навязчивой, неотпускающей мысли о побеге. Он медленно, с трудом повернул голову, осматривая до мельчайших деталей комнату.
Медблок был стерильный, холодный, пахнущий антисептиком и тоской. Его взгляд притянуло большое окно с горизонтальными жалюзи. Полосы слепящего солнечного света пробивались сквозь щели, рисуя на полу клетку из света и тени. Такую же крепкую, как и та, в которой он оказался.
Он не помнил, как его сюда доставили. Последние чёткие воспоминания были обрывочны и болезненны. Помутнение рассудка от горячки вышибло эти воспоминания из памяти. Проснулся он уже здесь, с аккуратно забинтованной раной на ноге.
С подавляющим усилием Александр приподнялся на локтях. Голова закружилась, тело отзывалось слабостью и ломотой. Он медленно, стараясь не издавать ни звука, спустил ноги с кровати. Пол был холодным. Опираясь на тумбочку, он поднялся. Правая нога, пронзённая ноющей болью, едва держала его. Стиснув зубы, он сделал несколько неуверенных шагов по направлению к окну. Каждый шаг отдавался огненным импульсом в бедре. Он прислонился лбом к холодному стеклу, раздвинул пластмассовые ламели жалюзи пальцами.
На окне были железные прутья, толстые, покрытые слоем относительно свежей краски, но всё равно подёрнутые рыжими пятнами ржавчины. Он измерил их глазами. Расстояние между ними было около двадцати сантиметров, возможно, чуть меньше. Александр мысленно прикинул ширину своих плеч, груди. Месяцы скудного пайка и вынужденного постельного режима сделали своё дело — он исхудал, мышцы атрофировались, кожа плотно обтягивала рёбра. Это было ужасно, но и это же давало надежду. Пролезть было возможно.