Взгляд упал вниз. Двор: аккуратно подстриженный газон, пара скамеек, асфальтовая дорожка, уходящая за угол здания. Второй этаж — высота метра три с половиной, не меньше. Прыжок был рискованным, особенно с больной ногой, но альтернативы не было. По периметру тянулся забор. Высокий, с частыми железными прутьями, увенчанный колючей проволокой. Преодолеть его будет сложнее, но сначала нужно было выбраться из этой комнаты.
За дверью внезапно раздались чёткие, быстрые шаги. Александр вздрогнул и, забыв о боли, почти прыжком бросился назад к кровати. Он вжимался в матрас, стараясь дышать ровно и глубоко, притворяясь спящим. Ключ щёлкнул в замке, дверь открылась.
В комнату вошла девушка в белоснежном медицинском халате и маске. Короткие чёрные волосы были аккуратно заколоты назад, открывая строгое, лишённое косметики лицо с большими, невероятно печальными глазами.
— Доброе утро, мистер Леннокс. Как ваше самочувствие? — её голос был низким, спокойным, профессионально-вежливым.
Александр приоткрыл глаза, сделал вид, что только что проснулся.
— Спасибо, неплохо, — сухо ответил он, с ненавистью глядя на белый потолок.
— Позвольте, я осмотрю вашу ногу, — она подошла к кровати, её движения были точными и выверенными.
Она откинула в сторону лёгкое больничное одеяло. На бинтах, туго стягивающих его правое бедро, проступил яркий алый цвет. Кровь пошла, видимо, когда он вставал с постели. Девушка бросила обеспокоенный взгляд на повязку, а затем на него. Её глаза сузились.
— Вы поднимались? — спросила она, и в её голосе впервые появились нотки чего-то, кроме холодной учтивости.
— Нет! — ответил он резче, чем планировал. Слишком поспешно. Слишком испуганно.
Медсестра медленно провела взглядом по полу от кровати к окну. Она ничего не сказала, но Александр почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.
— Странно… — тихо произнесла она, больше для себя, чем для него, — Нужно сделать перевязку.
Она развернула свой металлический столик, достала бинты, вату, антисептик. Её прикосновения были удивительно аккуратными и бережными. Она обрабатывала рану без лишней жестокости, но и без сожаления. Просто монотонно делала свою работу.
Закончив, она собрала инструменты.
— Постарайтесь не беспокоить ногу. Вам необходим покой, — сказала она и вышла, защёлкнув дверь на ключ.
Александр снова остался один. Сейчас, после её ухода, тишина в комнате казалась ещё более гнетущей, а запах антисептика — еще более удушающим. Он закрыл глаза и начал планировать.
«Дождусь вечера, когда она принесёт ужин и препараты. Затем по отработанной схеме. А ночью сбегу нахуй отсюда».
Он мысленно проходил каждый шаг: проскользнуть между прутьев, повиснуть на руках, спрыгнуть, приземлившись на полусогнутые ноги, перекатом, чтобы погасить инерцию. Потом бежать к забору. Ещё стоя у окна, он заметил в дальнем углу двора старое полузасохшее дерево, его ветки почти касались верхней части ограды. Это был хороший шанс перебраться через забор. Слабый, безумный, но шанс.
Вечером медсестра вернулась с подносом в руках, на котором были тарелка с безвкусной гречневой кашей и маленьким, резиновым на вид куском мяса, и стакан воды с двумя капсулами. Она поставила поднос на тумбочку.
— Примите сначала препараты, пожалуйста, — сказала она, глядя куда-то мимо него.
Она не стала стоять над душой и контролировать, как обычно делал санитар, проглотил ли он препараты. Она просто отвернулась, чтобы поправить что-то на своем столике. Этого мгновения хватило. Александр сделал вид, что поднёс стакан ко рту, и сплюнул капсулы себе в ладонь, судорожно сжав кулак. Глотать их было нельзя, они бы сделали его сонным, вялым, затуманили сознание, лишая последней воли к сопротивлению. Хотя в мыслях на секунду вспыхнуло желание принять их, чтобы усмирить боль.
Медсестра, так и не обернувшись, кивнула и вышла. Он слышал, как ключ повернулся в замке. Он сунул капсулы под матрас. Еду он ел медленно, через силу, заставляя себя проглотить каждую ложку. Силы будут нужны.
Наступила ночь. Огни за окном погасли, в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкими, приглушёнными шагами дежурного. Александр не спал. Адреналин, горький и обжигающий, циркулировал в его крови, заставляя сердце биться с бешеной частотой. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, сливавшийся с темнотой. Он ждал своего часа. Ждал свободы.
Где-то около одиннадцати часов он услышал за дверью шаги. И судя по звуку, нескольких человек. Ручка двери тихо щёлкнула, опустилась, но дверь не открылась. Затем послышались приглушённые, но отчётливые голоса. Один он узнал сразу — это была медсестра. Второй, низкий, хриплый мужской, был ему незнаком.
— Ему ещё рано обратно к себе в палату, — чётко и твёрдо говорила она, — Я планирую продержать его здесь до пятницы.
— Это слишком рискованно, — проворчал мужчина, — Всё же я думаю, что ему лучше вернуться в палату. Там за ним проще присматривать.
— Исключено! — голос девушки зазвучал металлически, — Хоть и температуры уже такой высокой нет, но 37,5 сохраняется. К тому же рана сегодня кровоточила. Здесь условия стерильные, в отличие от места, где вы его держите. Поэтому это не обсуждается, Александр останется здесь до пятницы.
Последовала пауза. Александр замер, затаив дыхание.
— Под вашу ответственность, сестра Мэйси, — наконец, с неохотой произнес мужчина.
— Под мою, — холодно подтвердила она.
Мужчина хмыкнул, и Александр услышал тяжёлые, удаляющиеся шаги. В глубине души заскребла когтями совесть. Эта медсестра Мэйси со своим странным, смешанным из жестокости и милосердия профессиональным долгом, защищала его. И если он сбежит, у неё точно будут проблемы. Но остаться здесь, дождаться пятницы, означало подписать себе смертный приговор. Он чувствовал это кожей, каждым нервом. Да, она была к нему добра, но её доброта была частью системы, которая в конечном счёте уничтожит его. Ему нужно было бежать. Сегодня. Сейчас.
Через минуту он услышал тихие, быстрые шаги, дверь так и не открылась. Мэйси тоже ушла. Тишина снова поглотила мир.
Александр выждал около часа. Каждая минута давалась ему как вечность. Наконец, движимый единым порывом, он поднялся с кровати. Боль в ноге тут же пронзила его бедро острой иглой, но он проигнорировал её. Он подошёл к окну, откинул жалюзи. Двор был пуст и погружен в глубокий, непроглядный мрак. Лишь одинокий фонарь бросал слабое желтое пятно света у входа в другое крыло.
Дрожащими руками он повернул ручку и открыл створку окна. Ночной воздух, холодный и влажный, пахнущий прелыми листьями и свободой, ударил ему в лицо. Он сделал глубокий вдох. Затем, развернувшись боком, он начал протискиваться между прутьев. Одно плечо прошло с противоестественной, кошачьей лёгкостью. Затем голова. Железные прутья, холодные и шершавые, больно впились ему в кожу щеки и виска, оставляя царапины. Он стиснул зубы, не обращая внимания на боль. Вот одна нога уже стояла на холодном внешнем подоконнике. Осталось самое трудное — грудная клетка и таз. Он выдохнул, вжал в себя живот и с силой, от которой потемнело в глазах, протиснулся дальше. Металл скрежетал по его рёбрам. Наконец, прошло второе плечо, а за ним и вторая нога.
Он стоял на узком бетонном выступе подоконника, держась руками за прутья, и смотрел вниз, в темноту. От высоты и напряжения голова закружилась. Три с половиной метра. Внизу только утоптанная земля.
Молитва, посланная в никуда, он оттолкнулся и спрыгнул вниз, стараясь приземлиться на полусогнутые ноги и сделав перекат на бок. Приземление оказалось жёстким и неуклюжим. В стопах и голеностопных суставах раздалась острая, обжигающая боль. Воздух вырвался из его лёгких со стоном. Он лежал, не в силах пошевелиться, ожидая, что вот-вот распахнутся двери, на него набросятся, скрутят. Но вокруг была тишина. Сердце колотилось где-то в горле. Он пошевелил пальцами ног, согнул колени.
«Пиздец какой-то! Кажется, ничего не сломал.»
Но на правую ногу было больно наступать.